Тело у него жесткое — как в клетке стальной меня зажало. А вот кожа мягкая-мягкая. Такое сочетание приятное. Только руки у него грубее, чуть-чуть шершавее. И ладони тоже. Не как у работяги, но не изнеженные.
Паша ухоженный, кажется, что лоснится весь. А вблизи если, кожа к коже, чувствуется и щетина грубая, и жёсткие пальцы. А губы жадные. Очень жадные, очень…
— Ты сладкая. Везде, — и смотрит на меня. Всё попробовал. А у меня по телу искры бегают. Как-будто валиком с иголками по мне прокатились. И продолжают эти иголки в меня втыкаться — так покалывает… Сколько в нём выдержки. И как это в одном человеке помещается — страсть необузданная и железная воля? Он так смотрит, как будто за тонкой-тонкой перегородкой демоны беснуются. Так глаза горят. И взгляд голодный и жадный.
— Взял бы тебя и съел, — нахально так заявляет. И это сейчас-то! Я в долгу не останусь.
— Возьми сначала.
Не знала я, что с такой страстностью можно кого-то забирать в себя и с такой же страстью, любовью и нежностью самой отдаваться. Как будто я его, своего единственного, любимого, особенного — сколько живу, ждала. Это была лучшая в моей жизни ночь.
Глава 16. Клубничный завтрак
Проснулась счастливой. И как-то внезапно. Открыла глаза и смотрю в потолок. Мыслей — где я, что со мной, нет. Я помню, где нахожусь, и что произошло, помню. До сих пор чувствую.
Вроде как дёрнулась вверх — хоть осмотреться. А то кроме потолка ничего не вижу. Подняться не смогла. На груди лежит рука Паши Птолемеева.
Скосила глаза на него. Дрыхнет, уткнувшись мне в плечо. Руку на меня положил так по-хозяйски. И не сдвинешься. Господи, как спит сладко. Умеют же некоторые так спать. С таким видом, что как в последний раз. И в меня, и в подушку вжался, лицо счастливое. Да напридумываю я себе. Лицо как лицо. Спит человек.
Чувствую голым бедром его ногу. Сразу дрожь пробирает. Я даже боюсь, что Паша почувствует и проснётся, а у самой мурашки волной прошлись по телу.
Чуть-чуть пошевелилась. Птолемеев что-то промычал и схватил меня крепче. Я зажмурилась, нежась. Хорошо-то как. Ещё чуточку шевельнулась, чтобы ощутить, как соприкасается наша кожа. Тёплый, мягкий, красивый, спящий, лохматый. Никуда не хочу.
Алевина, у тебя же дети! Я вскочила, честно слово. Попыталась, то есть. С положения лёжа, да когда тебя обнимают, особо не вскочишь.
— Паша! — не то чтобы кричу, но и не шепчу. Скорее кричу шепотом. — Паша, проснись!
Он глубоко вздыхает, начинает шевелиться, едва приоткрыв глаза, сгребает меня к себе.
— Это ты куда собралась?
— Паша, отпусти.
— Нет, — покусывает мне одними губами руку и устраивается спать дальше.
— Я же без телефона! Мои меня потеряли! — вырываюсь я. Паша поднимается на локте. Смотрит на меня. Соображает, наверное — что я только что сказала?
— Да, надо позвонить, — кивает он. — Свой номер телефона помнишь? Или мамы?
— Помню оба, — я приподнимаюсь, натягивая на себя одеяло. Птолемеев это одеяло тянет на себя, поднимает, заглядывая под него.
— Ночью не насмотрелся? — ворчу я. — Давай уже мне телефон.
— Ну сейчас, — встаёт ленивенько, потягиваясь, идёт в коридор. Хоть бы оделся, я ж не привыкла ещё. Неловко, но смотрю, хотя на душеньке неспокойно.
Паша возвращается с телефоном, протягивает мне.
— Звони.
Набираю маму. А то ещё испугается, когда мой телефон зазвонит. Хотя чего пугаться? Напридумываю, сижу. Пока я с телефоном вожусь, Птолемеев подбирает одежду и уходит. А у меня гудки в трубке, жду, когда ответит мама.
— Алло? — голос испуганный. Дочери нет. А тут звонят, и номер неизвестный, понимаю.
— Мам, это я.
— Аля?! Ты где это?
— Да… — посмотрела на открытую в коридор дверь. — У мужчины я, мама. Приеду, расскажу. Как дети? Проснулись?
— У мужчины? — мама, вроде как, призадумалась. Ну а что я буду ей сказки рассказывать? Придумывать, что к друзьям пошла новый год встречать на ночь глядя?
— Всё хорошо, мам. Как там дети?
— Проснулись, играют. Сварила им какао. Про тебя пока сказала, что ты с утра в магазин пошла.
— А они что?
— А ничего. Мультики по телевизору.
Ну да, какая тут мама, когда мультики?
— Спасибо, мам. Скоро буду.
— Уж надеюсь.
Отключилась, смотрю на кровать. На свои руки поверх одеяла. Надо вставать, пока Паша не вернулся. Подскочила, подобрала своё бельё. Э-э… частично. Пока только трусы нашла, впрыгнула в них. Бюстгальтер оказался в коридоре. Подобрала и его, надела. Паша, судя по всему, в ванной. А я в коридоре стою, туплю, жду.
Подумала и вернулась в спальню, залезла на кровать, забралась под одеяло. Новая проблема у меня — в чём отсюда ехать? Платье порвано, и назад его уже никак не соберёшь — по всему шву разодрал, как зверь дикий, мама дорогая. Не выйду же я голая, поверх белья в одной своей шубе?