— А! Теперь у тебя появились прозрения! — сказал Анри. Он искал способ запугать Поль и нашел только один: пригрозить ей разрывом.
— Я полагаюсь не только на свои прозрения, — заявила Поль нарочито таинственным голосом.
— А на что же еще?
— Я навела справки, — призналась она, остановив на Анри игривый взгляд.
Он растерянно смотрел на нее.
— Ведь не Анна же сказала тебе, что Дюбрей хочет меня погубить.
— Кто говорит об Анне? — удивилась Поль. — Анна! Она еще более слепа, чем ты.
— Кто же тот ясновидящий, с которым ты консультировалась? — спросил он, ощущая легкое беспокойство.
Взгляд Поль стал серьезным.
— Я говорила с Ламбером.
— С Ламбером? Где ты с ним встречалась? — спросил Анри. От гнева у него пересохло в горле.
— Здесь. Это преступление? — спокойно произнесла Поль. — Я позвонила ему и попросила прийти.
— Когда?
— Вчера. Он тоже не любит Дюбрея, — с удовлетворением отметила она.
— Это злоупотребление доверием! — возмутился Анри.
От одной мысли, что она говорила с Ламбером своим смешным языком да еще со смехотворной горячностью, хотелось отхлестать ее по щекам.
— Ты все время твердишь о чистоте, об элегантности, — продолжал он в ярости, — но женщина, которая делит жизнь с мужчиной, знает его мысли, его секреты и, не предупредив, располагает ими у него за спиной, такая женщина поступает гнусно, слышишь, — сказал он, схватив ее за руку, — гнусно.
Она покачала головой.
— Твоя жизнь — это моя жизнь, ибо я посвятила ей свою; я имею на нее права.
— Я никогда не просил тебя ни о какой жертве, — сказал он. — В прошлом году я пытался помочь тебе устроить твою собственную жизнь, ты не захотела; это твое дело, но у тебя нет никаких прав на меня.
— Я не захотела из-за тебя, — возразила она, — потому что я нужна тебе.
— Ты думаешь, мне нужны эти бесконечные сцены? Ты сильно ошибаешься! Бывают минуты, когда из-за тебя у меня появляется желание навсегда уйти отсюда. И хочу сказать тебе одну вещь: если ты пойдешь к Дюбрею, я тебе этого не прощу. Ты меня больше не увидишь.
— Но я хочу спасти тебя! — с жаром сказала она. — Ты не понимаешь, что губишь себя! Ты идешь на все компромиссы, соглашаешься выступать в гостиных... И я знаю, почему ты не осмеливаешься больше показывать мне то, что пишешь: твой крах отражается на твоей работе, и ты это чувствуешь. Тебе стыдно. До того стыдно, что ты запираешь свою рукопись на ключ: должно быть, это что-то очень мерзкое.
Анри с ненавистью посмотрел на нее.
— Если я покажу тебе рукопись, ты дашь мне слово, что не пойдешь к Дюбрею?
Внезапно выражение ее лица смягчилось:
— Ты покажешь мне рукопись?
— А ты дашь мне слово? Она задумалась.
— Я дам тебе слово, что не пойду к нему сегодня.
— Этого довольно, — сказал Анри. Он открыл ящик, достал оттуда толстую серо-зеленую тетрадь и бросил ее на кровать.
— Я могу прочитать ее? Это правда? — в замешательстве спросила Поль; трагедийная самоуверенность оставила ее, и вид у нее вдруг стал скорее жалким.
— Можешь.
— О! Я так рада, — сказала она и робко улыбнулась: — Сегодня вечером мы это обсудим, как раньше.
Он не ответил. Только смотрел на тетрадь, которую Поль поглаживала ладонью. Всего лишь бумага, чернила, на вид столь же безобидные, как порошки, запиравшиеся на ключ в аптеке отца; но по сути он был подлее любого отравителя.
— До свидания, — крикнула она через перила, пока он убегал из квартиры.
— До свидания.
Он и на лестнице продолжал бежать, напрасно пытаясь гнать от себя все мысли. Этим вечером, когда он снова встретится с Поль, она уже прочтет. Прочтет каждую фразу, перечтет каждое слово: это было убийство. Анри остановился. Взявшись рукой за перила, он медленно поднялся вверх на несколько ступенек, и огромный черный пес с лаем бросился на него. Он ненавидел этого пса, эту лестницу, фанатичную любовь Поль, ее умолчания, ее взрывы, ее несчастья. Он снова бросился вниз по лестнице и стремительно выбежал на улицу.
Это был один из тех прекрасных зимних дней, немного туманных, когда в глубине воздух кажется розовым; сквозь широкое окно Анри видел кусок шелковистого неба; он перевел взгляд на своих слушателей, но, глядя на них, говорить было труднее. Маленькие шляпки, драгоценности, меха: в основном собрались женщины, из тех, у кого сохранились остатки былой красоты и кто полагал, что умеет подать их должным образом. Какой интерес представляла для них история французской журналистики? Было слишком жарко, пахло духами; взгляд Анри наткнулся на сдержанную улыбку Мари-Анж, а Венсан состроил смешную гримасу; где-то между аргентинской миллиардершей и горбатым меценатом сидел Ламбер, Анри опасался встретиться с ним лицом к лицу: ему было стыдно; он снова опустил глаза, предоставив словам литься из его уст.