Без стука, потихоньку, как прежде, он вставил ключ в замочную скважину и толкнул дверь; Поль ничего не слышала; она стояла на коленях на ковре, усыпанном старыми бумагами: он узнал свои письма; в руках она держала его фотографию, глядя на нее с таким выражением, какого он у нее никогда не видел; она не плакала, и при виде ее сухих глаз становилось ясно, что в слезах всегда теплится толика надежды; она смотрела в лицо своей судьбе и ничего от нее больше не ждала, мало того, она мирилась с этим. Поль казалась такой одинокой перед безжизненным изображением, что Анри почувствовал себя лишенным собственного я. Он закрыл дверь, не в силах противиться раздражению, парализовавшему его жалость; когда он постучал, послышался встревоженный шорох смятого шелка и бумаги, затем она неуверенно сказала: «Войдите».
— Что ты тут делала?
— Перечитывала старые письма; я не ждала тебя так рано.
Она бросила бумаги в кресло и спрятала фотографию; лицо ее было спокойным, но хмурым; ему пришлось вспомнить, что она давно уже не бывала веселой; он с досадой поставил бутылку на стол.
— Тебе лучше не зарывать себя в прошлом, а немного больше жить настоящим, — сказал он.
— О! Настоящее! — Она окинула стол невидящим взглядом. — Я не накрыла.
— Хочешь, пойдем в ресторан?
— Нет! Нет! Я быстро.
Она пошла на кухню, а он протянул руку к письмам.
— Оставь их! — резко сказала Поль.
Она схватила письма и бросила их в шкаф. Он пожал плечами; в каком-то смысле она была права, эти старые застывшие слова стали ложью. Он молча смотрел на Поль, хлопотавшую вокруг стола: нелегко будет говорить с ней о дружбе.
Они сели напротив друг друга перед блюдом с закусками, и Анри откупорил бутылку.
— Ты ведь любишь красное бордо, верно? — спросил он предупредительным тоном.
— Ну конечно, — безучастно ответила она.
Разумеется, для нее это не был праздничный день; намерение торжественно отметить вместе с Поль его новую любовь было верхом слепоты и эгоизма, но, осуждая себя, Анри ощущал скрытую обиду.
— Тебе следовало бы хоть иногда выходить, — заметил он.
— Выходить? — изумленно спросила она.
— Да, высовывать нос на улицу, встречаться с людьми.
— Зачем?
— А сидеть целый день в своей норе, что тебе это даст?
— Я очень люблю свою нору, — с грустной улыбкой ответила она. — Я не скучаю.
— Не может же так продолжаться всю твою жизнь. Ты не хочешь петь, хорошо, это дело решенное. Но тогда попытайся делать что-то другое.
— Что например?
— Поищем.
Она покачала головой.
— Мне тридцать семь лет, и у меня нет никакой профессии. Я могу стать старьевщицей, да и то!
— Профессию можно получить; ничто не мешает тебе чему-нибудь научиться.
Она с тревогой посмотрела на Анри:
— Ты хочешь, чтобы я зарабатывала себе на жизнь?
— Вопрос не в деньгах, — с живостью возразил он. — Мне хотелось бы, чтобы ты чем-то интересовалась, чем-нибудь занималась.
— Я интересуюсь нами, — сказала она.
— Этого недостаточно.
— Мне этого достаточно вот уже десять лет. Он собрал все свое мужество:
— Послушай, Поль, ты прекрасно знаешь, что многое в наших отношениях изменилось, к чему обманывать себя. У нас была большая прекрасная любовь; признаемся друг другу, что она переходит теперь в дружбу. Это не значит, что мы будем реже видеться, вовсе нет, — поспешно добавил он, — но тебе надо обрести независимость.
Она пристально смотрела на него.