— Я действительно был так жесток?
— Вы напугали меня, — сказала я. — Мне было так страшно!
— Страшно? Вы боялись немцев в Париже?
— Нет.
— А я напугал вас? Есть чем гордиться...
— Вам следовало бы стыдиться. — Он тихонько целовал мои волосы, рука его гладила мою руку. — Я хотела отдать вам кольцо, — прошептала я.
— Я видел, — серьезно ответил он. — И подумал: я все порчу, но не мог заставить себя произнести ни слова.
— Почему? Что случилось?
— Ничего не случилось, совсем ничего. Настаивать я не стала, а только спросила:
— Хотите, чтобы мы сейчас же вернулись?
— Конечно.
В такси он внезапно сказал:
— Вам никогда не случается испытывать желание убить всех, в том числе и себя?
— Нет. Особенно если я с вами.
Он улыбнулся и положил мою голову себе на плечо; я вновь обрела его тепло, его дыхание, но он молчал, и я подумала: «Я не ошиблась; этот кризис разразился не без причины; он решил, что наша история нелепа, он и сейчас так думает!» Когда мы легли, он сразу же выключил свет; он овладел мною в темноте, в полном молчании, не называя моего имени и не одарив меня своей улыбкой. Потом отвернулся, не говоря ни слова. «Да, — с ужасом сказала я себе, — он на меня сердится, я потеряю его».
— Льюис! — взмолилась я. — Скажите, по крайней мере, что вы питаете ко мне дружеские чувства!
— Дружеские чувства? Но я люблю вас, — с жаром произнес он. Льюис повернулся к стене, а я долго плакала: то ли оттого, что он любил меня, то ли оттого, что сама не могла любить его, или потому, что когда-нибудь он перестанет меня любить.
«Надо поговорить с ним», — решила я утром, едва открыв глаза; теперь, когда слово «любовь» было произнесено, следовало объяснить Льюису, почему я отказываюсь пользоваться этим словом. Но он привлек меня к себе: «Какая вы розовая! Какая теплая!» — и у меня не хватило духа; ничто уже не имело значения кроме как быть в его объятиях теплой и розовой. Мы отправились в город; обнявшись, мы шагали по улицам, окаймленным обветшалыми домишками, возле которых стояли роскошные автомобили; местами дома, построенные ниже, отделялись от шоссе канавами с перекинутыми через них лестницами, и создавалось впечатление, будто идешь по дамбе. Под тротуарами Мичиган-авеню я обнаружила город без солнца, где весь день сияли неоновые вывески; мы катались в лодке по реке. Мы пили мартини на самом верху башни, откуда видно было безбрежное озеро и окрестности, обширные как озеро. Льюис любил свой город и рассказывал мне о нем; прерии, индейцы, первые лачуги, улочки, где хрюкали свиньи, большой пожар, первые небоскребы: можно было подумать, что он при всем при этом присутствовал.
— Где будем ужинать? — спросил он.
— Где хотите.
— Я подумал, а не поужинать ли нам дома?
— Да, поужинаем дома, — согласилась я.
Сердце мое сжалось; он сказал «дома», словно мы были муж и жена, а ведь жить вместе нам оставалось всего два дня. «Надо поговорить», — твердила я себе. Мне предстояло сказать ему, что я могла бы его любить, но не могу: поймет ли он меня или возненавидит?
Мы купили ветчины, салями, бутылку кьянти, ромовый бисквит. Мы свернули за угол улицы, где пламенела вывеска «ШИЛТЦ». У подножия лестницы, посреди помойных ящиков, он прижал меня к себе.
— Анна! А знаете, почему я так люблю вас? Да потому что делаю вас счастливой. — Я протянула губы, чтобы выпить вблизи его дыхание, как вдруг он отстранился от меня. — На балконе кто-то есть, — сказал Льюис.
Он торопливо поднялся по лестнице впереди меня, и я услыхала его радостное восклицание:
— Мария! Какой приятный сюрприз! Входите. Он улыбнулся мне:
— Анна, Мария моя давнишняя подруга.
— Я не хочу мешать вам, — сказала Мария.
— Вы нисколько не мешаете мне.
Она вошла; молодая, слегка полноватая, она была бы красива, если бы немного подкрасилась и более тщательно причесалась; синий домашний халат оставлял открытыми ее белые руки, одна из которых была разукрашена огромными синяками; должно быть, она пришла по-соседски, не дав себе труда переодеться. «Давнишняя подруга» — что это в сущности означало? Она села и сказала немного хриплым голосом: