— Мне сказали, что ты никого не хочешь видеть, — молвила Поль, — но я полагаю, что я не просто кто-то. — В голосе ее звучала нарочитая непринужденность; на ней было черное платье, и в этот вечер ее строгая элегантность опять выглядела необычной. — Ты должен быть доволен! — добавила Поль. — Отменный скандал.
— Да, у меня сложилось точно такое же впечатление, — ответил он.
— Знаешь, женщина, которая возмутилась, — швейцарка, она всю войну провела в Женеве. Еще одна хорошая стычка произошла в глубине партера. А Югетта Воланж притворилась, будто упала в обморок.
— Югетта упала в обморок? — улыбнулся Анри.
— Весьма элегантно. Но главное, надо было видеть его. Бедный Луи! Он чует триумф, на нем лица нет.
— Странный триумф, — заметил Анри. — Вот увидишь: во втором акте все те, кто аплодировал, начнут свистеть.
— Тем лучше! — величественно заявила Поль и добавила: — Дюбрей в восторге.
Разумеется, все друзья радовались этому веселому скандалу: интеллектуалам скандал всегда кажется благотворным, если его вызывает кто-то другой. Только на одного Анри обрушивались и гнев, и ненависть, которые он всколыхнул. Людей живьем сожгли в церкви, а Жозетта предала мужа, которого страстно любила; волнение, обида публики делали реальными эти выдуманные преступления, и преступником был Анри. Снова опершись на подставку кулисы, оставаясь невидимым, он разглядывал своих судей и с удивлением думал: «Вот что сделал я! Именно я!» Прошел год; августовское солнце опять придавило обгоревший остов деревни, но над могилами выросли кресты, их орошали речами, воздух торжественно оглашали фанфары, и вдовы в черных одеждах шествовали с цветами в руках. И снова тьму зала прорезал враждебный ропот.
«Я насмехаюсь над торговцами трупами, а меня обвинят в том, что я глумлюсь над мертвыми», — подумал он. Теперь руки его были сухими, зато в горле ощущался налет серы. «Неужели я так уязвим?» — с отвращением спрашивал себя Анри. Другие, когда им пожимали за кулисами руку, всегда выглядели непринужденно, беспечно: неужели втайне они испытывали такие же детские муки? Как сопоставить себя с ними? Относительно всего остального они объясняются охотно и без колебаний готовы представить миру подробный перечень собственных пороков и поведать о точном размере своего члена; но свои устремления, свои разочарования — ни один писатель не был настолько самонадеян или исполнен смирения, чтобы откровенно предать их огласке. «Наша искренность была бы столь же скандальной, как искренность детей, — думал Анри. — Мы лжем, как они, и, как они, каждый из нас втайне боится прослыть чудовищем». Занавес упал во второй раз, и Анри принял непринужденный, беспечный вид, чтобы пожать руку любопытным. Настоящее церковное шествие, вот только о чем речь: о свадебном торжестве или о похоронах?