— Во всяком случае, — с живостью продолжала я, — признайте, что «Эспуар» не ударилась в антикоммунизм.
— До сих пор — нет, — ответил Робер. — Подождем, что будет дальше.
Я с раздражением думала о том, что Робер и Анри поссорились из-за истории, окончившейся ничем. О примирении и речи не могло быть, но Робер явно чувствовал себя очень одиноким. Зима выдалась нерадостной. Письма, которые я получала от Льюиса, были веселые, но они меня не утешали. В Чикаго шел снег, люди катались по озеру на коньках, Льюис целыми днями не выходил из комнаты, придумывая разные небылицы: он тешил себя надеждой, что в мае мы поплывем на пароходе вниз по Миссисипи, что мы вместе будем спать в каюте, убаюканные шумом воды; похоже, он в это верил; еще бы: от Чикаго до Миссисипи не так уж, наверное, далеко. Но я-то знала, что для меня этот холодный, серый день, начинавшийся с каждым пробуждением, будет длиться до бесконечности. «Никогда мы не встретимся, — думала я, — и весна не придет».
И вот в один из таких вечеров без будущего я услышала по телефону голос Поль; она говорила повелительным тоном:
— Анна! Это ты? Приезжай немедленно, мне надо поговорить с тобой, дело срочное.
— Мне очень жаль, — ответила я, — но к ужину мы ждем гостей; я заеду завтра утром.
— Ты не понимаешь: со мной происходит что-то ужасное, и только ты могла бы мне помочь.
— Ты не можешь приехать сюда? Помолчав, она спросила:
— Кого ты ждешь на ужин?
— Пеллетье и Канжей.
— Анри не у тебя?
— Нет.
— Ты уверена?
— Разумеется, уверена.
— Тогда я еду. Только не говори никому.
Через полчаса она позвонила, и я провела ее в свою комнату; на волосы ее был наброшен платок, пудра, на которую она не поскупилась, не скрывала распухшего носа. От нее исходил тяжелый запах мяты и дешевого вина. Поль была удивительно красива, я и представить себе не могла, что она может стать иной: было в ее лице нечто такое, что должно сохраниться вопреки всему; и вдруг стало ясно: лицо ее, как и все прочие, состоит из пористой плоти, в нем более 80% воды. Поль сорвала свой платок и рухнула на диван.
— Посмотри, что я сейчас получила.
Это было письмо от Анри, несколько строчек четкого почерка на белом листке бумаги: «Поль. Мы причиняем друг другу только боль. Лучше совсем не видеться. Постарайся не думать больше обо мне. Я хочу, чтобы когда-нибудь мы смогли стать друзьями. Анри».
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила она.
— Он не решился поговорить с тобой, — сказала я, — и предпочел отправить письмо.
— Но что оно означает?
— Письмо мне кажется ясным.
— Тебе везет.
Она вопросительно смотрела на меня, и я в конце концов прошептала:
— Оно означает разрыв.
— Разрыв? Ты уже видела письма, означающие разрыв, написанные таким образом?
— Тут нет ничего особенного.
Она пожала плечами:
— Да полно! И потом, что между нами разрывать? Он готов на дружбу, а я ничего другого и не желаю.
— Ты уверена, что не говорила ему о своей любви?
— Я люблю его неземной любовью: чем это мешает нашей дружбе? К тому же он требует этой любви, — сказала она резким тоном, напомнившим мне тон Надин. — Это письмо возмутительно лицемерно! Да вот, прочти: Постарайся не думать больше обо мне. Почему он не говорит попросту: не думай больше обо мне? Он выдает себя, он хочет, чтобы я мучилась, стараясь, но не хочет, чтобы мои старания удались. И в то же время, вместо того чтобы назвать меня банально: дорогая Поль, он пишет «Поль». — Голос ее дрогнул, когда она произносила свое имя.
— Он боялся, что слово дорогая покажется тебе лицемерным.
— Вовсе нет. Ты прекрасно знаешь, что в любви, в самые волнующие ее моменты, произносят одно лишь имя. Он хотел заставить меня услышать его интимный голос, понимаешь?
— Но почему? — спросила я.
— Вот это-то я и пришла спросить у тебя, — сказала она, глядя на меня с укором, потом отвела глаза. — «Мы причиняем друг другу только боль». Это уж слишком! Он считает, что я его мучаю!
— Думаю, Анри страдает из-за того, что заставляет страдать тебя.
— И он воображает, что это письмо доставит мне удовольствие? Да будет, будет тебе! Он не настолько глуп.
Наступило молчание, и я спросила:
— Что ты предполагаешь?
— Я не могу разобраться, — отвечала она. — Совсем не могу. Я не думала, что он может быть таким садистом. — Она в изнеможении провела ладонями по щекам. — Мне казалось, что я почти выиграла: он снова стал доверчивым, доброжелательным; я не раз чувствовала, что он готов был сказать мне: испытание окончено. А потом я, верно, допустила какую-то ошибку.