— Вот как! Мы недавно горячо спорили по этому поводу с Анри, — равнодушно ответила она и покачала головой: — Нет, я не буду больше петь на публике.
— Почему? Я уверена, что тебя ждет успех.
— А что мне это даст? — спросила она и улыбнулась: — Мое имя на афишах: меня это совсем не интересует. Все это я могла бы иметь гораздо раньше, но не захотела. Ты плохо поняла меня, — добавила она, — я нисколько не стремлюсь к личной славе; большая любовь кажется мне гораздо важнее, чем карьера; я сожалею лишь о том, что ее успех зависит не только от меня.
— Ничто не обязывает тебя выбирать одно из двух, — сказала я. — Ты можешь продолжать любить Анри и петь.
Она с важным видом посмотрела на меня:
— Большая любовь не оставляет женщине свободы. Я знаю, какое согласие существует между Робером и тобой, — добавила она, — но это не то, что я называю большой любовью.
Мне не хотелось обсуждать с ней ни ее слова, ни мою жизнь.
— Ты целыми днями сидишь тут совсем одна, у тебя было бы время для работы.
— Дело не во времени. — Она с упреком улыбнулась мне. — Почему, ты думаешь, я отказалась от пения десять лет назад? Потому что поняла, что Анри требует меня всю целиком...
— Ты говорила, что он сам посоветовал тебе вернуться к работе.
— Но если я поймаю его на слове, он будет удручен! — радостно сообщила она. — Он не вынесет, если хоть одна из моих мыслей будет принадлежать не ему.
— Какой эгоизм!
— Любить — это не эгоизм. — Она с нежностью погладила свою шелковистую юбку. — О! Анри ничего от меня не требует и никогда ни о чем не просил. Но я знаю, что моя жертва необходима{69} не только для его счастья, но и для его творчества, для его реализации. И сейчас более, чем когда-либо.
— Почему его успех кажется тебе важнее, чем твой?
— О! Мне плевать, прославится он или нет, — с жаром сказала она. — Вопрос тут совсем не в этом.
— А в чем же?
Она внезапно поднялась.
— Я согрела вино, хочешь выпить?
— С удовольствием.
Я слушала, как она хлопочет на кухне, и спрашивала себя с чувством неловкости: «Что она на самом деле думает?» Поль утверждала, будто презирает славу, а между тем именно в тот момент, когда имя Анри стало приобретать вес, когда его начали прославлять как героя Сопротивления и надежду молодой литературы, она снова укрылась за маской влюбленной. Я вспоминала, какой мрачной и разочарованной она выглядела год назад. Как на деле она ощущала свою любовь? Почему отказывалась защититься от нее работой? Каким она видела мир вокруг себя? Я была замкнута вместе с ней меж этих красных стен, мы смотрели на огонь, обменивались словами, но я понятия не имела, что творится у нее в голове. Я встала, подошла к окну и приподняла занавеску. Близился вечер, оборванный мужчина прогуливал на поводке шикарного дога; под таинственной вывеской «Наличие редких и саксонских птиц» привязанная к оконной перекладине обезьяна тоже, казалось, в задумчивости вопрошала сумерки. Я опустила занавеску. На что я надеялась? Увидеть на мгновение глазами Поль этот привычный пейзаж? Распознать по нему течение ее жизни? Нет. Никогда маленькая обезьянка не сможет взглянуть на мир глазами человека. Никогда мне не влезть в чужую шкуру.
Поль вернулась из кухни, торжественно шествуя с серебряным подносом, на котором дымились две чаши.
— Ты ведь любишь очень сладкое?
Я вдохнула обжигающий аромат красной лавы.
— Выглядит восхитительно.
С благоговением сделав несколько глотков, словно с помощью колдовского зелья пытаясь проникнуть в истину, Поль прошептала:
— Бедный Анри!
— Бедный? Почему?
— Он переживает тяжелый кризис, и, боюсь, прежде чем выйти из него, ему придется много страдать.
— Какой кризис? На вид он в отличной форме, и его последние статьи — лучшее из того, что он когда-либо написал.
— Статьи! — Она смерила меня гневным взглядом. — Раньше он презирал журналистику, рассматривал ее всего лишь как средство к существованию; он держался в стороне от политики, хотел жить сам по себе.
— Но обстоятельства изменились, Поль.
— При чем тут обстоятельства, — с жаром возразила она. — Ему самому нельзя меняться, вот главное. Во время войны он рисковал жизнью — в этом было величие; но сегодня величие заключается в том, чтобы отринуть наше время.
— Почему же? — спросила я.
Она, не ответив, пожала плечами, и я не без раздражения добавила:
— Он наверняка объяснял тебе, почему занимается политикой; лично я полностью его одобряю. Тебе не кажется, что ты должна доверять ему?