Я обожаю эту девушку, особенно, когда на нее находит вдохновение. Тогда Эмма опирается на прилавок и пишет стихи в толстую тетрадь. Она шепотом подбирает слова, которые тонут в людской толпе, но я слышу:
Я заблудилась в твоем сердцебиении,
И все кругом теперь ненастоящее.
И в этом страстном наваждении
Мне не нужна заря всходящая.
– Девушка? Девушка, а есть другой размер этого блейзера?
Эмма поднимает голову и удивленно смотрит на пожилую покупательницу в ярко-красном пальто. С трудом вырывается из творческой неги, прячет тетрадь под прилавок и профессионально улыбается:
– Давайте, посмотрим.
*** *** ***
Я – манекен. Я стою на третьем этаже огромного универмага в самом центре между отделами женской одежды, кожгалантереи, косметики и обуви. Меня обнесли красной велюровой веревкой, на ветхое тело надели винтажный костюм знаменитого дизайнера Марка Шустермана. Кстати, он же и передал меня сюда около пятидесяти лет назад перед тем, как бесследно исчез в самом расцвете своей карьеры.
Нас было много – новеньких, пахнущих клеем манекенов. Мы пребывали в волнующем ожидании, ведь совсем скоро должны были отправиться в магазины и швейные ателье для демонстрации одежды. На гладкие головы наденут парик или головной убор, тела закроют платьем или костюмом. Начнется полезная и интересная жизнь. Но я оказался с браком, поэтому был отправлен на склад. Несколько месяцев без света и звуков – самое страшное время за все мое существование. Шустрые мышки, бегающие среди многочисленных коробок, были единственным развлечением. Иногда в солнечный день через щель в стене проникала тонкая полоска света, и тогда мелкие пыльные частички устраивали танец, полный неразберихи. А когда несколько дней подряд шел дождь, противно барабаня по металлической крыше, я впадал в глубокое отчаяние. Казалось, что мое заточение никогда не закончится.
Но однажды рыжеволосая грузная Маргарита, костюмер оперного театра, положила меня на свои широкие плечи и отнесла в ослепительный и суетный мир. После сырого и темного склада видеть столько ярких красок было большим наслаждением. Я примерял легкое и белоснежное платье Фригии, страстный наряд Кармен и обноски Пер Гюнта. Это было интересное время в захламлённой комнате среди других манекенов и пыльных вешалок.
Моим другом в то время был Гоша, пьющий актер с угасающим голосом. Когда-то он был солистом и звездой театра. Поклонники оперы приходили, чтобы послушать его бархатный баритон. К ногам артиста цветы бросали охапками. Но коньяк погубил мужчину, и теперь Гоша исполняет крошечные невнятные роли. Если бы не память о прежних заслугах, актера давно бы погнали поганой метлой.
Гоша приходил в костюмерную, прятался за мной в складках платья и рассказывал о своей печальной жизни. Сколько слез и сожаления было в его словах, сколько боли и страдания. Он отпивал из маленькой фляжки коньяк и прятал нос в сгибе локтя. Глубоко дышал и смешно фыркал. Блуждал пальцами в длинных завитушках русых волос и сокрушенно качал головой. Раньше Гоша был красивым – женщины сходили с ума. А сейчас истощенный, с желтушным цветом лица и темными кругами под большими глазами. Последний раз, когда я видел его, он сидел на полу рядом со мной и безнадежно смеялся:
– Пришел проститься с тобой, мой безмолвный друг. Решил уйти из этой жизни. Ну, а что меня держит в этом мире, в самом деле? Талант растерял, голос пропил, работы нет, семьи тоже. Противны эти осуждающие взгляды, мол, ничтожество, не может взять себя в руки. А вот не могу, понимаешь, не могу. Как бы тебе объяснить? Семь лет назад мне вручили награду «Серебряную лиру» – самую заветную награду в нашем оперном братстве. Я был на высоте, мне завидовали и восхищались моими достижениями. Тогда я два месяца не пил и думал, что смогу оставаться трезвым, чтобы достигать еще бОльших высот. И вот помню: я на сцене с этой статуэткой, а мне стоя аплодирует весь зал. Непередаваемые ощущения, будто в рай попал. Я спустился со сцены и отправился в гримерку. Стою напротив зеркала и неожиданно понимаю, что все это так грустно и неинтересно без алкоголя. Так пусто. Вот если бы маленькая стопочка. Я в тот вечер напился в хлам и больше не смог остановиться. До сих пор. Знаю, что это губит меня, но не вижу смысла жить дальше. Всем станет легче без меня. Ради приличия погрустят один день, на мой портрет в коридоре повесят черную ленточку и к концу недели забудут. Только иногда будут вспоминать, как обладателя престижной премии, который не прошел испытание славой и знаменитостью.