У Марка появились большие деньги. Он сшил себе наконец-то красивый костюм, купил дорогую обувь и постригся у лучшего парикмахера. Когда умер старик Загонников, Марк переехал жить к Фаине. Но настоящей семьи так и не получилось. Женщина страдала от холодности Марка, а он этого не замечал и не хотел замечать, увлеченный ростом своей популярности.
Постепенно стал вырисовываться его стиль в пошиве одежды, и подобные диалоги больше не были редкостью:
– Ксения, приветствую тебя. Что за прелесть твое пальто! Неужели это Шустерман сшил?
– Именно, Людочка. Он просто волшебник. У меня после третьих родов, скажу тебе по секрету, никак не сходит живот. Так я ему говорю, ну, что-нибудь сделайте, чтобы талия появилась. А теперь посмотри на меня! Я – стройняшка! У этого портного золотые руки.
Фаина вернулась к рабочему столу, покопалась в бумагах, но дело не клеилось. Она прошлась по цехам и, никого не предупреждая, уехала домой. Огромный особняк встретил женщину пустыми окнами. Домработница ушла, и гулкая тишина окончательно расстроила Фаину. Она приняла ванну, а потом долго сидела за длинным столом и пила вино из граненого стакана. Нейлоновый халат распахнулся. Полупрозрачный пеньюар обтягивал полную грудь и крепкие бедра. Ее волосы совсем недавно встретились с хной и теперь переливались ярким рыжим цветом. Женщина порывалась грызть ногти, а потом вспоминала, что совсем недавно покрасила их красным лаком.
После встречи с Марком Фаина сильно изменилась. Ей хотелось выглядеть моложе и ярче. Она стала красить ресницы и губы, надевать разноцветные платья и носить туфли на высоком каблуке. Работники в мастерской знали о причине таких перемен. Кто-то осуждал, мол, связалась с молодым парнем, а кто-то понимал, потому что всем хочется счастья. Знали же, что их начальница старая дева. А вот как расцвела, как похорошела. Не ходит среди швейных машинок, а порхает. Только недолго бабочка беззаботно летала с цветка на цветок. От тоски уселась за стол с бутылкой вина.
Фаина взяла стакан и перешла в бывший кабинет старика Загонникова. Марк устроил здесь творческий уголок: поставил новую блестящую швейную машинку «Рувиц», стеллажи с портняжными инструментами и широкий стол для раскроя ткани. От спертого воздуха, пропитанного дымом сигарет, стало дурно. Женщина подошла к манекену. Она просила Марка выбросить это недоразумение на помойку, но мужчина заупрямился. Так и остался стоять здесь уродливый искусственный человек. На манекене висело голубое платье без рукавов – не успел доделать.
Громко зазвонил телефон на письменном столе, обитом зеленым сукном. Фаина сняла трубку.
– Простите, что так поздно, – бодрый мужской голос. – Звонил днем, никто не ответил.
– Кто это?
– Это вам звонит редактор Модного Журнала. Можно услышать Марка Шустермана?
– Извините, он до сих пор на работе. Готовится к выпуску коллекции и оформлению витрины универмага.
– Да, да. Наслышан. Я звонил днем в мастерскую, но мне сказали, что он отправился на фабрику. Никак с ним не свяжусь. Прошу, передайте, чтобы перезвонил мне. Хочется посотрудничать с Марком. Вы – его жена?
Фаина задумалась на мгновение и неуверенно ответила:
– Жена…Конечно, я передам, не беспокойтесь. Доброй ночи.
Женщина мгновенно осушила стакан. «Жена! Как же! Любовница, покровительница, защитница? Кто я?» – со злостью крикнула она. Потом взяла огромные ножницы и раскромсала платье на манекене. Зачем, не знала. Опьянела, и все было, как в тумане. Только острая обида маячила перед глазами. Фаина бросила ножницы в угол, упала на оттоманку и крепко уснула.
Через полчаса Марк пришел домой. Он услышал пьяный храп, подходя к кабинету. Устало вздохнул и закатил глаза. Ему не понравилось, что Фаина зашла внутрь без разрешения, да еще и уснула там. В последнее время у них совсем разладились отношения, особенно, когда она стала прикладываться к бутылке. Раньше женщина с вдохновением помогала ему в работе. И, несмотря на то, что фактически являлась начальницей, выполняла функции секретаря. А потом что-то случилось и она стала навязчивой и нудной. Все эти ее поцелуи и требования быть пораньше дома раздражали Марка. Фаины стало слишком много в его жизни. Он не любил ее, а позволял любить, а это не так-то легко, как думалось вначале.