В конце августа караван пустозерских кочей, преодолев ямальские волоки, вышел в устье реки Зеленой. А впереди лежало море — Обская губа. Опытные промышленники считали, что если до конца августа не попасть в Обскую губу, то переплыть ее позднее будет невозможно. Дуют в сентябре и октябре сильные северные ветры, хоть и попутные, но опасные, так как нагоняют из океана большие льды, пройти через которые кочи не могут. В июле и августе северные ветры — помощники поморов. Они всегда попутные для тех, кто идет в реку Таз. В августе в Обской и Тазовской губах льда почти не бывает.
Два дня пробыли кочи в устье реки Зеленой: сгружали с паузков товары, поднимали их на палубу. И затем снова в дорогу. От устья Зеленой реки до заворота из Обской в Тазовскую губу шли напрямик. При попутном ветре на это требовался всего один день. Остановка делалась на мысе — завороте, где стояло несколько поморских летних изб, клетей и амбаров. Сюда приходили из тундры целые роды «кровавой» и «пуровской самояди», торговали соболями и песцами. Считался поворот из Обской в Тазовскую губу одним из самых опасных участков на всем Мангазейском морском пути. Часто здесь било кочи о камни, попадали они в ледовый плен. Не любили мореходы этого, как они называли, заворота, но обойти его не могли.
Пустозерские кочи прошли его благополучно и через два дня, подгоняемые попутным ветром, прибыли в устье реки Таз. Здесь также сошли на берег. На этот раз встретили юрты кочевых самоедов и от них услышали тревожную весть о том, что далеко отсюда, «на солнце итти», поставлен царский острог и в нем — воеводы со стрельцами. Не поверили пустозерцы этому рассказу — не могли понять, как и каким путем попало в Мангазею царское войско. Но на третий день своего похода, а на тридцатый день выхода из Пустозерска, в канун осеннего праздника покрова (1 октября), смогли и сами убедиться в его правдивости. Когда кочи пристали к старому поморскому городку, построенному лет за тридцать до этого, бывалые люди не узнали его. Вместо полуземлянок и сараев стоял, возвышаясь над Тазом-рекой, уже не городок, а целый острог — укрепление, обнесенное тыном. Внутри острога находилась съезжая изба и воеводский двор, а по углам — башни с бойницами. И едва втянули они свои суда в соседние речки, как явился к ним стрелец и потребовал быть в съезжей избе непременно. Переглянулись между собой мореходы, но виду не показали, что и без этого расстроились. Ведь от воевод и стрельцов милости не жди. В течение двух лет шли они в Мангазею, рисковали жизнью, работали день и ночь, живя одной надеждой на свободный и удачный промысел, гарантированный им царской жалованной грамотой. Но, видать, все переменилось. Это и подтвердили воеводы Мосальский и Пушкин в съезжей избе. Заявили они первым поморам, прибывшим в Мангазейский острог, что царская грамота 1600 г. на Двину в новом Мангазейском уезде силы не имеет и что десятинную пошлину надлежит платить здесь, а не в Окладницкой слободке. Зачитали им и наказную память Мосальскому и Пушкину. А в грамоте той велено всем промышленным и торговым людям Московского государства, приезжающим на Таз и Енисей, торговать с местным населением только после сбора ясака. Нарушителям этого нового правила грозила суровая кара. Новое правило, по существу, лишало промышленников и торговцев преимущества вести торговлю в любое время и приобретать лучших соболей до сбора ясака. Теперь им предстояло потесниться, уйти из тех районов, куда приходили стрелецкие отряды, так как после стрелецких поборов «продажных» соболей обычно не оставалось. Это правило вынуждало промышленников отыскивать «новые землицы», а вслед за ними прокладывали путь туда стрельцы и казаки. И выходило, что крестьяне снова попадали под власть царских воевод и государя. Поняли мангазейщики, что пришел конец их вольнице — обошел их царь Борис Федорович, выдал им жалованную грамоту, потерявшую силу уже в год ее обнародования. Поняли, но про себя подумали, что не все потеряно — известны им пути в новые земли, на новые реки, куда и «топор с косой» никогда не ходили, надеялись, что найдут в «новых землицах» богатые соболиные угодья, вернутся к себе на родину не с пустыми руками. Да и в старых у мангазейских самоедов и остяков есть еще что менять. Со многими самоедскими и остяцкими князцами и старейшинами вели они долгие годы прибыльную торговлю — дружили. Нравились им их дочери — хорошие охотницы и смелые женщины.