План-макет крепости Мангазеи (реконструкция М. И. Белова, выполненная по материалам раскопок 1968 г.).
К осени город был построен. Он получился небольшим, если сравнивать его с другими северными городами. По измерению мангазейских землемеров, «вкруг всего города» было «мерою 131 сажень печатный», т. е. 281 метр. Внушительными по северным условиям являлись его крытые листами и тесом башни и стены, по которым расхаживали одетые в красивые кафтаны тобольские и березовские стрельцы. Стоял город на высоком месте «над Тазом рекою». С любой башни открывался вид на окрестности и на две окружавшие город речки — Ратиловку и Осетровку, куда на осень заводили свои суда торговые и промышленные люди. Взять такой город приступом было почти невозможно. Объехать его кругом по овражкам и ложкам в летнее время нельзя. С двух выходивших на Таз башен, Зубцовской и Давыдовской, просматривалась река Таз. Мангазея действительно стала форпостом в Северной Сибири, из нее началось позднее продвижение «встречь солнцу», она стала руководить подчинением и освоением огромного края.
Очевидно, красив был город, бросался в глаза своими островерхими башнями, золочеными куполами церквей, коньками кровель. Сотни людей трудились, создавая это великолепие.
Жеребцов и Давыдов не только Мангазею построили. В 1607 г. они создали на реке Турухан ясачное зимовье, с которого начались казачьи и промышленные походы на далекий Таймыр и реку Лену. В 1608 г. по распоряжению этих воевод из Туруханского зимовья на восток отправился отряд крещеного пустозерского самоеда Игнатия Ханептека. Ханептек прошел до кочевий тунгусского племени буляши, что на среднем течении Нижней Тунгуски, и объясачил его. А это было уже на пути в бассейн «славной и великой реки Лены».
МИРСКАЯ ОБЩИНА
Первые два десятилетия жизни города, как понял из документов Данила Наумов, являлись временем его расцвета. Весть о новом городе широко распространилась по всей северной России и позвала сотни и тысячи людей. Во всех документах, в воспоминаниях об этом времени неизменно говорилось, что ходили тогда в Мангазею «на кочах с товары и с запасы большим морем многие люди». Или: «В прошлых, государь, годех в Мангазею приходило торговых и промышленных людей с Руси и из Сибири (из Тобольска и Березова) человек по 600 и по 700 и больше». Вся эта огромная масса людей стекалась в город, заполняла его площади, улицы, шумела в ярмарочные дни и праздники. Среди тех, кто приезжал в Мангазею, было немало поморов — крестьян из северных областей Руси. Это были пустозерцы и мезенцы, кеврольцы к пермяки, пинежане и холмогорцы. Постройка острога и города Мангазеи, новые торговые порядки не отпугнули людей от прибыльных промыслов. По-прежнему они уходили в тайгу и всю зиму ловили соболя кулемами и обметами — специальными ловушками для этих хитрых и увертливых пушных зверьков. Весной возвращались в Мангазею или оставались в ясачных зимовьях, где вели торг и обмен «русских товаров» на соболей. В наказной памяти мангазейским воеводам Ивану Пушкину и Федору Уварову от 1623 г. отмечалось, что промышленные люди весьма своеобразно обошли установленные первыми воеводами порядки. Они нарушали их в той части, где говорилось о пушной торговле после ясачного сбора. Система нарушений складывалась постепенно. «Приезжают, — писали в одной наказной памяти со слов воеводы, — в Мангазею с Руси из розных изо многих городов торговые и промышленные люди для торговых своих и соболиных промыслов и выбирают промеж себя в Мангазейском уезде в зимовья в толмачи и в целовальники своих городов друзей и дают (в рост) им свои товары и рухлядь на сто и на два и на три и на пять сот и на шесть сот рублев, а от них воевод таятся. И тем толмачом и целовальникам заказывают накрепко, чтоб им про то было не ведамо». На эти «товары» толмачи и целовальники, оказывается, покупали лучшие соболи и бобры «прежде государева ясаку». Более того, до своих торгов и промыслов они не пускали стрельцов в остяцкие и самоедские городки, так что, жаловались воеводы, достается стрельцам в ясак худшая «мяхкая рухлядь» и то «невеликие соболи». «Да те же толмачи и целовальники, — говорилось в наказе, — задалживают (отдают в займы) невеликими долги — дают рубли по два и по три и за тот де они свой долг емлют на ясачных людях лучшие соболи и бобры и всякую мяхкую рухлядь годов по пяти и по шти, а долг де на тех же ясачных людях оставается. И от тово государевы ясачные люди стали без оленей и без промыслов и от тово ясачные люди в Мангазейском уезде во всех зимовьях многие померли, а иные разбрелися розно». Говорилось в наказе и о том, что поморы «живут в Мангазейском уезде с самоедью и с остяки лет по десяти и по пятнадцати и… переженилися на самоедских и остяцких жонках и от них де научилися самоядским и остяцким языком, а иные и до того умели теми языку говорити и те де люди также государевых ясачных людей задалживают… и емлют на них за те свои долги лучшие соболи и бобры». Такие торги и промыслы, по словам воевод из Мангазеи раньше были неизвестны. Так, оказывается, ответили поморы-промышленники на новые царские порядки в Мангазейской земле.