КОНЕЦ ПОМОРСКОЙ ВОЛЬНИЦЫ
Гроза эта надвигалась с Тобольска, где завистливый и тщеславный воевода князь Иван Куракин точил нож на Мангазею и ее порядки, которые ему явно не нравились. Опытного помещика и царедворца раздражало уже одно то, что крестьяне имеют свободный доступ в «златокипящую царскую вотчину». Понимал он, что, пока существует Мангазейский морской ход, хозяевами положения останутся поморы — крестьяне, промышленники.
По всей вероятности, не без корысти выступил он против Мангазейского морского хода. Ведь в случае запрещения этого пути основной поток торгово-промыслового люда неизбежно переместится на юг, в уезды Тобольского разряда, где всегда можно с помощью вооруженных застав принудить силой платить таможенные пошлины. Тогда, надеялся он, увеличится денежная и соболиная казна, пожирнеют воеводские посулы.
Данила Наумов еще в Москве познакомился с делом о запрещении Мангазейского морского хода. В Туруханском архиве нашел он дополнительный материал. И столбцы Сибирского приказа, и вновь найденные документы надлежало прочесть, чтобы понять влияние акта запрещения на судьбу Мангазеи. Ему не составило труда разгадать нехитрый расчет тобольского воеводы. Куракин действовал на чувства молодого и неопытного царя Михаила Федоровича и на его окружение, стараясь доказать, что поморский путь в Мангазею, никем и ничем не контролируемый и не охраняемый, мог вызвать нежелательные последствия для всей Сибири. Пользуясь им, иностранные торговые компании, по его словам, пройдут на Обь и Енисей и могут захватить всю русскую торговлю и промыслы в свои руки.
Рассчитывал он на обильный сбор данных о попытках иностранцев пройти в сибирские земли и не сомневался, что в Москве, только пережившей иностранное вторжение, его поймут и оценят.
План Куракина стал осуществляться с осени 1615 г., когда в Тобольск прибыли из Мангазеи торговые и промышленные люди. В съезжей избе под присягой воевода и помогавшие ему дьяки и подьячие расспрашивали мангазейщиков о том, видели ли они, плавая по морю, иноземные суда, направлявшиеся в Мангазею. Второй вопрос касался более тонкой материи: каково мнение русских мореходов о возможностях прохода иностранных кораблей в устье рек Оби и Енисея. Не многие решились пойти против своей совести. Иван Забелин показал, что, будучи в Мангазее, слышал он от поморов: «наймовали в вожи» иностранные купцы русских «знатцев», «чтобы провесть их в Мангазею». Савва Француженин заявил, что «ходили галанские немцы кораблями морем к Мангазеи, а хотели пройти в Енисею, пришли де того же лета к себе назад».
«Роспросные речи» с гонцом полетели в Москву, а там, не долго размышляя, согласились с Куракиным и вынесли решение: закрыть морской путь из Поморья в Мангазею.
Но не сдавались мангазейщики. Их поддержал и мангазейский воевода письменный голова Иван Биркин, не пожелавший нарушать торговые интересы города. Знали Ивана Биркина многие на Севере. Когда Мирон Шаховской и Данила Хрипунов проезжали через Березов, служил он тогда там младшим воеводой. Это он срубил новый Березовский острог вместо прогнившего старого, покрыл крыши башен и стены железом, проделал бойницы, одним словом, показал себя дельным строителем и хозяином.
Понимал воевода, какой удар готовит ему Иван Куракин, и поэтому собрал в съезжую мангазейскую избу всех, кто был в то время в городе. Допрошено было 170 торговых и промышленных людей, главным образом поморов-мореходов. А вопрос был тот же, что и в Тобольске: что знают они об Обском и Енисейском устьях и о поездках иностранцев в Мангазею.
Незадолго перед этим прибыл на Таз посланный еще раньше на Енисейское устье «проведывать морского ходу» тобольский стрелец Мишка Иванов с товарищами. Стрельца посылал сам Иван Куракин, но служилый, видимо, не оправдал его надежд. Рассказал он Биркину, что ехал он с товарищами по Енисею «до льдов, до самого моря». На море, куда хватал глаз, видели они большие ледяные заторы. А затем, рассказал Иванов, «потянул с моря ветр и на них пришла стужа и обмороки великие, свету не видели». Сообщение стрельца пришлось как нельзя кстати, так как совпадало с тем, что заявили под присягой 170 поморских промышленников: «Ходят де они торговые и промышленные люди с Пинеги и с Мезени и с Двины морем, которого лета льды пропустят, в Монгазею для промыслов своих лет по двадцати и по тридцати и больше, на Пустоозеро и на Карскую губу, на волок, а в Енисейское устье морем не хаживали, и то де подлинно они русские люди и самоядь знают, что из Енисейского устья и из Обской губы в море проходу нет, никто никакими судами не бывали, и немецких людей и кораблей на море и на Енисейском устье не видали, и немецкие люди в Монгазею не бывали, и впредь де все они, торговые и промышленные люди, и самоядь немецких людей в Монгазею кораблями и иными никакими судами приходу не чают же, потому, что от Карские губы в Обское устье и в Енисею и в Пясиду с моря от великих и непроходимых льдов проходу нет». Подтвердили они также, что «до Карские губы из Монгазейского же города в руской конец Тазовскою губою и через Обь и на Зеленую реку и через волок на Мутную реку и до Карские губы в легких судех, только ветры не задержат, ходу недель пять и шесть; а иных твоих государевых Сибирских городов к тем местом ближе нет Монгазейского города».