Выбрать главу

После семидневного путешествия стрельцы и казаки уже еле тащили на себе павозки вверх по Зеленой, и когда пришли к стоянке Бабарыкина, выяснилось, что Бабарыкин ходил «не тою дорогою, которою наперед сего хаживали торговые и промышленные люди с Руси в Мангазею и из Мангазеи на Русь, потому что вож обознался». На поход до волока между Мутной и Зеленой Низовцеву уже не хватало времени, и он возвратился назад. Бесцельность и неосуществимость затеи с организацией заставы на Ямале стала очевидной даже самим тобольским и березовским воеводам. Поэтому в 1630 г. тобольский воевода Андрей Хованский просил Казанский приказ снять с него выполнение этой обязанности, сославшись на то, что не сможет держать служилых людей на Ямале и что у него нет людей, знающих старую мангазейскую дорогу. Он писал, что на Ямале нет леса, в Обской губе бывают встречные ветры, которыми разбивает кочи, а «в те поры из кочей и хлебные запасы мечут в море», и что от всего этого «будет мешкота».

Хотя воеводам и не удалось построить вооруженную заставу на Мутной и Зеленой, они все же добились прекращение мангазейского мореплавания. Поморская вольная дорога, по которой прошли на свой страх и риск в глубинные районы Сибири сотни отчаянно смелых людей, перестала существовать. И прямая связь Поморья с Мангазеей оборвалась.

ПОСЛЕ ЗАПРЕТА

Как болезнь, переживала Мангазейская земля запрещение морских плаваний крестьян северных областей. Внешне в мангазейской торговле и промыслах изменений не произошло. Пока все оставалось на старом месте. Более того, в городской деятельности и промыслах наблюдалось оживление. В этом Данила Наумов убедился сам, когда просматривал сухие и скучные цифры таможенных книг Мангазейского уезда. В книге 1630 г. сбора таможенного головы Ивана Толстоухова имелось 2350 записей о предъявлении упромышленных соболей. Промышленники предъявили 78 989 шкурок ценного сибирского зверька. В годы воеводства Наумова этого уже не было: соболь по всей Сибири был выбит, а промыслы пришли в упадок. Вызывал восхищение перевод стоимости этих шкурок на деньги. Если считать, что каждая шкурка соболя стоила тогда на русском рынке не меньше 5 рублей, получалась громадная по тому времени сумма. В других таможенных книгах отыскались и более крупные цифры добычи «соболиной казны». В таможенной книге 1636 г. показано 87 210 упромышленных соболей, что в пересчет на деньги составляло сумму, близкую к полумиллиону рублей, т. е. сумму, равную всему годовому доходу царского двора в 70-х гг. XVII в. Всего по таможенным книгам за 1630–1637 гг. (7 лет) через мангазейские таможни прошло 477 469 соболей стоимостью 2 387 345 рублей.

Поразился мангазейский воевода и тому, как сравнительно небольшая артель, состоящая из двух-трех десятков покрученников, снаряженных на средства одного-двух торговцев, добывала огромное количество соболиных шкурок. В таможенных делах Наумов отыскал, например, два таких случая. В 1637 г. в Мангазею прибыла артель Василия Дрягина, Ивана Пеунова и Девятого Черткова, состоявшая из 22 промышленников. Она предъявила таможне 9084 соболя. Другая артель — артель Василия Бухрякова из 113 человек зарегистрировала в мангазейской таможне 33 116 соболей. И что еще изумляло: требовался сравнительно небольшой вклад капиталов в промысел и торговлю, чтобы получить такую прибыль, совершенно немыслимую во времена Данилы Наумова. Он взял наугад первые попавшиеся ему цифры и подсчитал прибыль. В 1630 г. на реку Таз прибыло 928 человек, товары которых таможня оценила в 27 047 рублей 8 алтын и с которых собрала 674 рубля пошлины. Таким образом, в среднем на каждого промышленника приходилось на 30 рублей товаров. А соболей они могли добыть при таком удачном промысле, как в артели Василия Бухрякова, до 272 000 штук. Таким образом, если шкурка соболя в Сибири стоила 1 рубль, то каждый участник этой артели получал прибыль 970 рублей, что в 32 раза превышало израсходованные средства. И действительно, в таможенной книге этого же 1630 г. имелась запись: «441 промышленник предъявил таможне 32 872 соболя». Вот теперь Наумов понял, почему в Москве и по всей Руси ходила слава о Мангазее как «о златокипящей землице», почему, пренебрегая опасностями на море и в тайге, шли в Мангазею тысячи и тысячи людей.