– Это Гаврасы славный род? Константин Гаврас - тиран Трапезунда, поэтому император Иоанн второй не зря пытался, хоть и безрезультатно, сместить тирана. Другой Гаврас, Константин в 1176 году от рождества Христова был послан Мануилом Комнином к Килидж Аслану, чтобы заключить перемирие после битвы при Мириокефали, но перебежал к противнику. На службе султану он стал наместником в Севастии. А Михаил Гаврас в войне с венграми в 1166 году проявил себя перед всей империей как трус. Вот и вся слава Гаврасов. Просто, члены нашей семьи всегда подражали императорам Ромейской империи, рисовали на гербе её символы, любуясь своим, якобы, благородством. И ты из их числа. Но наша семья вообще уже даже не греки и не готы. Татары, торгаши-армяне, бандиты-черкесы, – вои истинные предки нашей семьи.
– Конечно, моя семья не твоя семья ростовщиков-евреев. Твоим духовным отцом был караим Схарий Жидовин, если не ошибаюсь? От него ты и набрался жидовских привычек. И где сейчас твой наставник? Что-то на мысу я его не видел. Удрал с тобой, что-ли?
– Захарий ещё 6 лет назад уехал в Польшу к князю Михаилу Олельковичу. Кажется, сейчас он обосновался у русских в Новгороде, где его последователями стали новгородские священники Алексий и Денис. Захарий человек умный, философ, а не такой тупой вояка, как твой наставник Теодорик. Так что, каков учитель, таков и ученик.
– Пошёл вон!– сказал Александр, и глаза его загорелись мрачным огнём.
– До встречи в турецкой тюрьме, герой,– ответил ему Тихон.
Посольство покинуло город, и стало ясно, что сожжены последние мосты, и теперь уже невозможно делать выбор между жизнью и смертью. Князь Феодоро сделал свой выбор.
Однажды утром в княжескую спальню вбежал мандатор, и, не сдерживая радости, прокричал:
– Князь! Турки ушли!
Александр открыл глаза, сел на кровати и спросил:
– Куда ушли?
– Совсем ушли! С обратной стороны ворот стоят люди. Они утверждают, что турки ушли. Под горой никого нет. Из Херсонского залива выходят турецкие корабли!
Постепенно смысл слов мандатора стал доходить до Александра. Его глаза загорелись, и великая радость наполнила сердце. Он повернулся к проснувшейся Софии, потряс её за плечо, повторяя, как заведённый: «Турки ушли! Турки ушли! Турки ушли! Ведь я говорил, что они уйдут! И они ушли!». Потом повернулся к мандарию:
– Седлай коня! Моих вестиаритов и всех архонтов города на коней. Едем в Каламиту.
Глава 29. Переменчивость судьбы.
Александр быстро оделся, взбежал по ступенькам башни, и увидел, как за запорошенными снегом холмами из далёкого Херсонского залива выходит турецкая армада. Сотни разноцветных парусов растянулись длинной цепочкой, держа курс в открытое море. Солнце, поднимающееся над горизонтом, ярко освещало парусники, и их можно было легко посчитать.
К дворцу со всех сторон уже съезжались архонты. Скоро отряд был готов, и князь дал сигнал трогаться. Открылись тяжёлые ворота. Узкой лентой вытекали всадники из города, проезжали мимо грота с нависшей над ним скалой, где толпились поднявшиеся с долины жители – вестники победы, и мчались вниз по каменистой дороге, а сзади по всему периметру Отчей горы толпы народа радостно кричали им вслед. Синее безоблачное декабрьское небо создавало атмосферу праздника, и сердце князя радостно билось. Когда последний воин отряда проехал мимо воротной башни, из открытых настежь ворот хлынули жители княжества. Они бегом помчались вниз по узким крутым тропам, наперегонки друг с другом, к своим селениям, чтобы узнать о судьбе оставленного ими добра.
– Я говорил, что турки уйдут,– повторял Александр со слезами волнения на глазах, обращаясь к скакавшему рядом Теодорику. – Они не могли не уйти, ведь сидеть под стенами города можно бесконечно, не добившись ровным счётом ничего.
Отряд галопом спустился с горы и помчался по мощёной дороге, которая протянулась вдоль долины до большого селения Терновки. Въехали в селение. На улицах не было никого. Остановились. Странная напряжённая тишина совсем не вязалась с привычными звуками села. Не лаяли собаки, не пели петухи, не блеяли бараны, не разговаривали люди, только синее небо и солнце, которое почти не грело, пустые, настежь распахнутые двери домов и лёгкий ветерок, шумящий голыми ветвями тополей. Казалось, смерть накрыла прежде шумное седло своим ужасным покрывалом.