Ерден умел слушать. Быть может, это качество перешло к нему по наследству от отца-муллы, который на своем веку узнал столько всякой всячины от людей, что почти перестал говорить что-либо, кроме молитв. Во всяком случае, Ерден помнил его наставление: «Молчание, сынок, — половина богатства».
Малкожин буквально впивался в говорящего, проникался его мыслями, чувствами, как хороший актер. Собеседник всегда улавливал это и потому говорил с ним откровенно, не чинясь и не стесняясь. Как бы ни спешил Ерден, как бы ни надоел ему говорун — он никогда не перебивал его: пусть человек выскажется, но если начнешь торопить или расспрашивать — напрасно потеряешь время.
Бестибай быстро понял, что гость в их доме — посланец самого аллаха. А старик любил рассуждать, и было ему что вспомнить. Они долго беседовали. Об истории Мангышлака. О геологах, с которыми довелось работать Бестибаю. О славном роде жанбоз. О том, какая жизнь была здесь до революции. О колодцах. О лучших скакунах… Любознательности Ердена, казалось, не будет конца, и Жалел почти уверился, что Малкожин действительно хотел познакомиться с отцом и потому пришел. От этой догадки как-то легче стало, словно он ждал весь вечер чего-то тайного, не совсем чистого, от чего на душе было совсем погано. Засидевшись в гостях допоздна, Ерден попросил его проводить — он плохо видел в темноте. Ночь была безлунная. Пахло пылью, нагретым за день камнем, иссохшими травами. Они двигались в чернильной тьме: Жалел чуть впереди на правах хозяина, Малкожин сзади.
— Замечательный у вас отец, — донесся до него голос Ердена. — Человек прямой, собеседник интересный… Сегодняшний разговор с ним — праздник. Уходить не хотелось…
— Осторожнее! Канава, — сухо предупредил Жалел.
— Где?
— Левее. Берите левее…
Но было поздно: Ерден ввалился в канаву и, чертыхаясь, выбирался из нее, держась за протянутую руку Жалела. Ладонь у Малкожина была горячей, цепкой.
— Безобразие! Весь поселок перекопали. И куда Тлепов смотрит? Завтра же с ним поговорю.
Он говорил громко, решительно и сурово. Жалел шел, отрывисто предупреждая о колдобинах и ямах: их и впрямь хватало. Глаза его, привыкшие к темноте, различали силуэты домов, перекрестья рам, в которых темно-синими пластинами проглядывали стекла.
«Да, расстроились к зиме. Успели! Никто в палатках да юртах зимовать не будет. Значит, легче теперь будет приживаться народ… Теперь бы котельную пустить — и короли!»
Малкожин поравнялся с ним, вкрадчиво сказал:
— Знаете, о чем сейчас подумал? Несмотря на разницу в годах, мы с вами, Жалел Бестибаевич, похожи. Может быть, поэтому мне и хотелось познакомиться с вашим отцом. Думаю, что это он передал вам и прямоту, и вдумчивость, и серьезное отношение к работе, и требовательность…
Последнее слово произнес с нажимом, с особым выражением, которое тем не менее Жалел не мог уловить. Стараясь скрыть непонятное, глухое раздражение, Жалел бросил:
— Все дети похожи на родителей. Между прочим, отец мне — неродной…
— Да-а-а? — протянул Ерден удивленно. Вздохнул: — А я думал…
Они молча прошли мимо столовой, где горел огонь и слышались женские голоса, плеск воды, — видно, домывали посуду. В отличие от Жалела, ступавшего неслышно, Ерден топал шумно, дышал тяжело, будто взбирался в гору.
«Да он же пожилой, изработавшийся человек, — с жалостью подумал Жалел. — Зачем же я вместе с другими неприязненно и с предубеждением отношусь к нему?..»
Ерден как будто угадал, о чем размышлял Жалел.
— Требовательность к себе и к другим, — задумчиво произнес он, — дается нелегко. Сколько баталий приходится выдерживать. Сколько нервов и сил надо потратить, чтобы доказать очевидные вещи. Вы меня понимаете?
— Да, нелегко убедить в своей правоте, когда идешь против течения, — согласился Жалел.
— Конечно, любят добреньких, сладеньких, тех, кто гладит по головке. Я знаю, что про меня говорят, — с неожиданной обидой произнес Малкожин. — «Опять Малкожин за свое: «План! План!» Надоело!» Но разве я требую безусловного выполнения производственного задания для себя? Нет! В этом меня никто не посмеет упрекнуть. Действую так, как диктуют интересы государства.
Жалел перебил его:
— Случается ведь, что люди, любящие но любому поводу или без повода произносить патриотические речи, на самом-то деле преследуют свои, не очень-то благовидные цели… Вот и перестаешь верить таким людям.