— Что ж… К большому кораблю всегда пристает больше ракушек. Снять их — и вся недолга. Двадцатый съезд — яркий для нас пример.
Они почти дошли до барака, и Ерден, мурлыкавший какой-то давнишний мотив, остановился.
— Вспомнил сейчас один случай. Дело было в войну. На Северо-Западном фронте. После боев отвели нашу часть на переформировку. Мылись, чистились, латали одежду. Пришли награды. Построились, слушаем приказ. Вызывают из строя офицера, чтобы вручить орден Красной Звезды. Выходит, благодарит и отказывается от награды. Говорит, что не заслужил… А вот его товарищ боевой достоин Красной Звезды. И просит отдать орден товарищу. Представляете?
— Я не воевал… Трудно понять. Но удивительно, конечно. А что же дальше-то?
— Дальше… Орден вручили другому, а я до сих пор вспоминаю свой поступок.
— Так это были вы?
— Да. И думаю, что поступил правильно. Надо стараться всегда быть честным и перед собой, и перед людьми. В любых обстоятельствах…
Ерден проговорил все это непосредственно, искренно. Задумался, словно припоминая что-то.
— Наша работа на Мангышлаке — тот же фронт. Разведка Узека требует немалого мужества, дерзости, самоотверженности. Да, собственно, кого убеждаю? Мы ведь с вами единомышленники… Не так ли?
— Работаем, насколько хватает сил и мозгов, — неопределенно ответил Жалел. Его всегда коробили подобные заявления. «Делай свое дело как можно лучше, — считал он, — а уж об остальном предоставь судить времени…»
— От каждого многое зависит. И прежде всего, как он понимает и выполняет свой долг. Потому и твержу: «План! План любой ценой!» Для нас план — это боевой приказ Родины.
— Любой ценой? Значит, заранее расписаться в том, что не можешь как следует наладить дело? Правильно вас понял?
— Совершенно с вами согласен. — Малкожин пришел в несвойственное ему и непонятное для Жалела волнение. — Именно неумение организовать дело! Тлепов не совсем та фигура для Узека. Не те у него масштабы для такого известного месторождения. Поймите меня правильно: Жандоса знаю давно и хорошо. Уважаю его. Но дело, наше дело — оно прежде всего… Тлепов, как бы точнее выразиться… Ну, вы понимаете… Каждая птица садится там, куда донесли ее крылья. Нужен другой человек. Молодой, энергичный. С бо́льшим кругозором и знаниями. Руководитель другого уровня. Пора жесткого руководства прошла и, надеюсь, больше не вернется.
Жалел изумленно слушал: он имел в виду вовсе не Тлепова, когда говорил о плане любой ценой, а Ердена. И вот как повернулось: будто он подал мысль, что Тлепов уже не тянет.
Ерден доверительно наклонился:
— Буду разговаривать с министром и доложу о ваших соображениях.
Он взял Жалела за локоть, словно придерживал.
— Я вовсе не о том, — смешался Жалел. — Хотел только сказать, что план планом, а люди…
— Скромность, конечно, украшает, — перебил его Ерден, — но до определенных границ. В министерстве вас ценят. Внимательно следят и доброжелательно опекают… Думаю, все будет хорошо.
— Что вы имеете в виду?
Они стояли близко, словно заговорщики, и Жалел почувствовал, как между ними незримо проползло что-то скользкое, нечестное, от чего пахнуло холодом на его душу. Ему показалось, что Малкожин улыбается: тонко, язвительно.
— Не спешите! Всему свое время! — в голосе Ердена уже звучали повелительные нотки. — Надо хорошенько обдумать, а потом…
— Что обдумать? — попытался уточнить Жалел.
Ерден не ответил, сказал на прощание, что рад был познакомиться с его семьей и еще больше тому, что понимают друг друга. Он шагнул к бараку и через несколько шагов растаял: тьма поглотила его.
«Что же произошло? Выходит, невольно дал повод подумать, будто Тлепов… Ерунда какая-то. Недоразумение! Завтра же поговорю с Ерденом, и все станет на свои места…»
Он шел домой, браня себя за безволие, за то, что не нашел сразу решительных слов.
С Малкожиным он так и не поговорил. Сначала что-то помешало, потом уехала Тана, и было совсем не до Малкожина. Да и о чем, собственно, идет речь? Случайный разговор…
Жалел вернулся в комнату, поставил скворчащую сковородку.
— Попробуй!
Тлепов положил на тарелку немного мяса, взял помидор, не спеша разрезал его на мелкие ломтики.
— Искусство приготовления пищи — древнейшее и благороднейшее занятие, — говорил он, склонившись над тарелкой. — Пожалуй, ты немного неправ: можно быть геологом и хорошим поваром. Одно другому не помеха. Но в остальном…
Жалелу была видна только часть лица Тлепова: глубокая складка падала от носа к строго очерченным губам. Лоб, щеки и даже шея резко подсечены усталостью и нездоровьем. Белки глаз схвачены красноватой паутиной, вплетенной в корешки глубоких морщин, идущих от век.