А он-то хорош! Распустил перья, когда Ерден похвалил его. И даже себе в этом не признавался, что был рад. Как же, из главного геолога превратиться в начальника экспедиции! А Тлепов? Ну, в душе мечтать-то ведь можно… Вот чем оправдывался…
Он прижался лбом к холодному стеклу: гладкая твердая поверхность успокаивала.
…Жандос, наверное, даже и не подозревает, какой дамоклов меч завис над ним. Вкалывает день и ночь… В то время как Ерден ожидает его промаха, ошибки, неудачи. И уж тогда… Нет, не бывать такому! Надо предпринять что-то. Кому-то рассказать. Но кому? Жандосу? Тот невозмутимо пожмет плечами, обронит: «Мышиная возня!» — и пальцем не пошевелит, чтобы защититься. Он же гордый. Посчитает ниже своего достоинства обсуждать все это.
Попросить командировку в Алма-Ату и потолковать с Ерденом? Смешно. Он же весь в панцире, в броне. Непробиваем. Его и смутить-то даже вряд ли удастся. Да и какие, собственно говоря, у него аргументы? Случайный ночной разговор? Еле уловимый намек, который можно истолковать и по-другому: обычная любезность, которую, прощаясь, гость говорит хозяину. Интуиция? Ну, это уж вовсе не доказательство. Ерден спокойно ответит: «Не надо придумывать, молодой человек! С чего вы взяли, что Тлепова собираются снимать? Мне, по крайней мере, об этом ничего не известно. Были высказаны кое-какие соображения? Ну и что из того? Они вовсе ничего не означают…»
Так или примерно так ответит Ерден и оставит его в дураках. Нет, нужно что-то другое. Если снимут Жандоса, он уйдет вместе с ним. Кем бы его ни назначили. Пусть наказывают, понижают… Будь что будет!..
Он прошелся по комнате. Нестерпимо ломило виски. В горле стоял сухой ком.
…Уж не заболел ли? Еще не хватало свалиться… Но что же придумать? А если… Написать министру? Ведь он как будто неплохо относился к нему. И какие у министра основания не доверять ему? Ерден, конечно, может напеть, но все ж таки он, Жалел, работал в министерстве, и его знают не со слов Малкожина. А что? Идея. Только надо спокойно обдумать, четко и доказательно сформулировать…
Он присел к столу, взял лист бумаги, ручку, написал первую фразу: «Пусть Вас не удивляет мое письмо, но обстоятельства сложились так, что вынужден обратиться лично». Зачеркнул. Надо, чтобы в первом предложении уже была суть дела. Слова никак не выстраивались. В голове стоял тонкий звон, словно таяли льдинки. Почему-то мешал Малкожин. Виделась его бесплотная усмешка; слышался вкрадчивый голос: «Торопитесь, спешите, молодой человек! Я и раньше вам советовал: спокойнее! Все придет в свое время…»
Может, и впрямь он домыслил за других? Воображение услужливо, и, кажется, он все же нездоров. Разве можно сочинять такую бумагу в горячке? Хотя бы дождаться утра, собраться с мыслями и уж тогда…
Как говорил Малкожин: «Надо стараться быть честным перед собой и другими». Только интересно: сам-то Ерден следует этому в жизни или у него припасена для себя более удобная житейская мудрость? Но как же тот случай на фронте, когда орден по настоянию Ердена отдали товарищу? Или и тут ложь? Нет, похоже на правду. Ерден не мог солгать в таком… Тогда как же совместить всё? Выходит, Жалел просто-напросто собрался кляузничать? Хочет оговорить уважаемого человека?
Жар и сомнения сжигали его. Жалел сидел за столом неподвижно, устало прикрыв воспаленные глаза. Чистый лист лежал перед ним.
Малкожин возвращался из командировки с сознанием хорошо исполненной работы. С утра он закруглил последние дела, и они сложились именно так, как рассчитывал, затем неторопливо, со вкусом пообедал в ресторане — не в общем зале, где столы застелены липкой клеенкой и кисеей висели мухи, а в чистой боковушке, отведенной специально для значительных гостей. Под рокот вентилятора, на хрустящей скатерти Ерден съел несколько ломтиков осетрины, салат из помидоров, окрошку с плавающими в ней кусочками льда, потом какие-то необычные, по особому заказу изготовляемые каспийские колбаски, оказавшиеся действительно вкусными, и даже выпил сто граммов армянского коньяка, что позволял себе не часто.
Вернувшись в номер, темноватый и неуютный, заставленный разнокалиберной старомодной мебелью, Ерден не спеша собрался, почитал вчерашнюю «Правду», немного полежал на двуспальной, скрипучей, как седло, кровати, а потом, взглянув на часы, решил подождать машину на улице. Настроение у него было самое благодушное, с несколько философским направлением. Сытый, порозовевший, он прохаживался перед гостиницей, ожидая машину, которая должна была доставить его тело к самолету, ибо душой Малкожин уже был дома. Представлял, как прилетит, войдет в квартиру и его встретит обрадованная жена, а за ней, смешно переваливаясь, выбежит внучка, которую он очень любил. Ерден откроет портфель, вручит малышке заранее приготовленный подарок — куклу, и ему будет хорошо и покойно. Он наконец-то дома. С каким же наслаждением погрузится в ванну, отмываясь от этой потной, пыльной, нелегкой для его лет командировки, требующей постоянного напряжения, осторожности и гибкости.