— Сказал, но хотелось бы послушать и тебя.
Орик помолчала, потом заговорила опять, уже более твердо и уверенно:
— Я нашла свое счастье.
— Тогда… выходит… ты лгала мне?
— Лгала — не лгала, какое это теперь имеет значение? Порезвились, как дети, но все прошло.
— Порезвились! — Нурали не в силах был больше сдерживать себя, он почти кричал. — Если ты забавлялась, так нечего было мучить меня! Ты не верила мне? Любовь что, по-твоему, дается на один день? Ты понимаешь сама-то, что говоришь? Ты… ты…
— Хочешь сказать, что предала, так ведь? — разволновалась в свою очередь Орик. — Может, и так. Но что теперь поделаешь? Да, потеряла совесть! Да, люблю тебя, а замуж иду за твоего брата! Да, я виновата, одна я! Ты это хотел услышать? Уходи…
Он поднялся со скамейки.
Превозмогая слабость, шатаясь, побрел, сам не сознавая куда. Вдоль улицы — редкие фонари. В голове кто-то будто выстукивал одно только слово «Орик».
Нурали оглянулся. Увидел идущую по асфальту машину, попросил шофера подбросить до гостиницы.
Открыл дверь номера, постоял в темноте. Затем включил свет, взглянул на часы. Стрелки циферблата показывали двенадцать ночи. Нурали — как во сне. Однако он понимал, что все происшедшее с ним — не сон, а явь. Не выключая света, не раздеваясь, лег на диван, уткнувшись в спинку разгоряченной головой. Сон не приходил, будто не было ни усталости с дороги, ни вымотавших силы переживаний.
Утром он не пошел в трест. Не хотелось видеть сочувствующие взгляды сослуживцев. Вот в таком, не самом лучшем, состоянии его и застал Жаркын.
— Конечно, тебе тяжело, но при чем здесь твое затворничество? — пытался начать разговор Жаркын.
В глазах Нурали была безысходная тоска. Вдруг он вспыхнул:
— Прости, но в личном горе не может быть ни советчиков, ни помощников!
— О каком горе ты говоришь?
— Может, тебе непонятно, но когда человек теряет любовь — это не радость.
— Вот сказал! Да любовь — это когда люди безгранично уважают друг друга! Настоящая любовь возвышенна, за нее, может быть, в самом деле не жаль пожертвовать и жизнью. А если это… не любовь?
— Да знаешь ли ты, что такое…
— Ладно, ладно, — остановил его Жаркын, — в твоем положении и вправду советы излишни. Сам все понимаешь. — Он помолчал, затем добавил: — Я к тебе по делу. Надо срочно ехать в экспедицию…
— Что случилось?
— Несчастье…
— Какое несчастье? — перебил Нурали, не дав Жаркыну закончить фразы.
— Умер молодой паренек… Казикен.
— Что, что ты сказал?! — Нурали вскочил с места.
— Да, только что сообщили радиограммой. Убило током…
— Ка-зи-кен…
Нурали припомнился недавний свадебный вечер, всего каких-то три месяца назад. Казикен и Кунимжан. Все любовались юной парой, прекрасной, как Кыз-Жибек и Тулеген. В тот праздничный вечер Нурали считал их самыми счастливыми на свете, а сейчас представил Кунимжан в трауре и содрогнулся. Собственные страдания показались ему ничтожными и недостойными человека по сравнению с тяжелым горем Кунимжан. Он заторопился в дорогу:
— Еду! Сейчас еду!
Жаркын, придерживая дверцу машины, сказал на прощанье:
— Нелегкие дни свалились на твои плечи. Но я верю, ты выстоишь, справишься…
— Спасибо, — ответил Нурали. — Я постараюсь, иначе… Разве можно иначе?
Жаркына обрадовали слова друга.
— Счастливого пути!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
По-разному складывается человеческая жизнь. Для одного она — само торжество природы, ее вершина, ее совершенство. Это — когда человек нашел свою дорогу в жизни. Он идет по ней уверенно. Не быстро и не всегда легко выпадает такое счастье, немало мужества требуется на пути к самой заветной, самой желанной цели. Горе тому, кто так и не находит в себе сил и мужества, кто так и кружит по окольным тропинкам, не сумев определить главного направления, не достигнув мечты.
Да и каждого ли озаряет мечта, эта сладкоголосая птица юности, способная на своих крыльях унести человека до заоблачных высот? Бывает ведь, что долгие-долгие годы она лишь манит, зовет в неведомое, словно огонь желанного ночлега в ночи, а жизнь между тем преподносит человеку свои сюрпризы, оборачивается тем необъезженным диким куланом, который — с какой стороны ни подойди — все норовит лягнуть тебя.
Даниель, казалось, был в числе счастливчиков, но вот и ему рано пришлось испытать на себе превратности судьбы. Сердце не хотело подчиняться разуму и лишило джигита чувства радости жизни, которая превратилась теперь в тоскливое существование, полное горьких раскаяний. Он искал выхода, и как спасение каждый раз приходили на память слова отца: «Работать, надо работать…», «Труд и мечта всегда рядом, везде должны сопутствовать друг другу. В них — исцеление…»