— Ты прав, отец. Хотя Кедерей и не говорит об этом в открытую, но явно дает понять. Однако Спаретра видит тут не простой союз, ее волнует главное — не подчинил бы Кир себе саков. Вот о чем я пишу дальше:
«Гневом сверкнули глаза царицы, она произнесла угрожающе:
— Молодец, Кедерей! Наконец-то я поняла тебя! Поняла твою песню на чужой мотив! И если бы не отдавала себе отчета, что за тобою стоит твой многочисленный народ, то, может, и сделала бы то, что так хочется: прогнала бы тебя от себя, как последнего предателя! Хочешь, чтобы саки, которые вот уже семь поколений держат в страхе всех, кто хотел бы покорить их, с выходом замуж одной-единственной женщины враз лишились свободы и независимости? Вовек не бывать этому! Мне эти желтые выгоревшие степи во сто крат дороже золотого дворца предателя Кира!
У Тамерис засверкали от гнева глаза.
— Свобода народа — это свобода всех нас! — звонко воскликнула царица массагетов.
Спаретра поднялась с трона и, стоя перед воинами, объявила:
— Саки идут войной на Персию! — Голос ее звучал твердо и властно, — Слово за вами, мои военачальники! Кто сколько выставляет войска?
Тамерис взяла слово первой и вновь подтвердила:
— Племя массагетов — тридцать тысяч пеших и пятьдесят тысяч конных воинов!
Правители племен стали выкрикивать поочередно:
— Исседоны — двадцать пять тысяч пеших воинов!
— Аргиппии — двадцать тысяч конницы!
— Тиссагеты…
— А ты, великий полководец Кедерей, сколько же ты даешь войска против персов? — спросила Спаретра отчужденным, не сулившим пощады голосом.
Кедерей поспешно встал, вытянулся, как в строю, потом произнес с глубоким поклоном:
— Пятьдесят тысяч пеших воинов, моя царица и повелительница! — Однако внешняя его покорность была лишь прикрытием той бури негодования, которая бушевала в груди. Кедерея обуяла злость, и не на кого-нибудь, а на Архара. Она жгла его сердце и подстрекала к расплате. «Ну, змея, пригревшаяся на груди, погоди у меня!» — думал он.
Спаретра уже не просто говорила. Голос ее окреп, она приказывала:
— Завтра всем военачальникам вывести свои войска на западное побережье моря, к урочищу Кумтобе. Наши силы будут насчитывать триста тысяч пеших и двести тысяч конных воинов. Пусть потягается с нами на поле брани царь Кир. Где принять великую битву — обсудим после. Сейчас все свободны.
Народ стал растекаться ручейками, каждое войско — к шатрам своего племени. Сердце Кедерея разрывала на части жажда отмщения за сегодняшний позор своему подстрекателю Архару. Он торопливо сел на коня…»
— Ты правильно здесь подчеркиваешь мужество военачальников и храбрость сакского народа, — сказал Кунтуар. — История знает, что Кир потерпел в этой битве жестокое поражение. Помнится, сакские войска пошли в наступление и встретили врага в степи, на этом месте сейчас станция Сырдарья…
— Да, только на той окраине, которая — в сторону Таджикистана.
— А-а, вот оно что?! Да там же работает моя экспедиция! — радостно воскликнул Кунтуар, но… тут же и опечалился: — Кажется, там… — Он с тревогой заглянул в лицо сына: — Да, да-а. Чтобы достовернее описать битву саков с войсками Кира, надо побывать в этих местах самому.
— Конечно.
— Однако… однако… там работает, — он не договорил «Жаннат», не в силах был ранить сердце сына.
Даниель понял отца, тяжко вздохнул и, помолчав, ответил:
— Что поделаешь, трудно писать о сражении, не видя даже равнины, на которой оно происходило. — И вскинул решительно голову: — Поеду! Обязательно поеду!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Поджаренной чешуей свернулся суглинок раскаленной дороги, его жадно подминают под себя упругие шины колес… Машина мчится на большой скорости. На заднем сиденье в глубокой задумчивости, не отрывая взгляда от маячащих вдали холмов, сидит Нурали. Его разгоряченные мысли мечутся вокруг одного и того же, словно только что закончивший бешеную скачку скакун вокруг коновязи: «Как недосягаемы звезды на небе, так трудно дается счастье человеку на земле. Оно не идет само в руки. Оно как соболь в своей драгоценной шубке, но попробуй поймай его! Разве же человек рожден не для счастья? Почему иные люди не задумываясь позволяют себе вторгаться в жизнь другого? Почему многие рождены разрушителями радостей жизни, а не созидателями? Жизнь не возвращается, чтобы ее можно было прожить заново, чище и честнее!»