— Добрый вечер, — сказал тот учтиво. И голосом хорошо воспитанного человека пояснил: — Не спится. Да и Гульжамал куда-то пошла. Решил поискать. Не встречали ее?
— Нет. — Почему-то рот был полон кислой слюны; хотелось сплюнуть, и было неловко.
«Что он делает около моего дома? Или догадывается о чем-то?»
— Какая замечательная ночь, — продолжал Салимгирей. — Знаете, даже спать обидно. Тишина. Звезды. Такой покой бывает только в пустыне. И осенью. В преддверии зимы. Поверьте мне — здесь, в Узеке, по-настоящему отдыхаешь душой.
— Да… отдыхаешь, — пробормотал Жалел, соображая, как бы избавиться от собеседника. — У нас — неплохо. Иногда даже и хорошо…
— Что вы! Не просто хорошо — замечательно! — восторженно воскликнул Салимгирей. — Неужели вы не чувствуете бездонности и красоты пространства? Ведь вся арабская любовная лирика родилась в пустыне. У номадов. Лейли и Меджнун. Джамиля и Бусейн… Послушайте только:
Жалел попытался вглядеться в лицо: шутит? издевается? Но Салимгирей поднял голову к небу и смотрел словно завороженный. Наконец он перевел взгляд на Жалела и глядел долго, наверное целую минуту, точно на что-то невиданное или странное.
— Составьте компанию, — попросил старик. — Давайте немного погуляем…
Жалел не мог отказать и поплелся по той же самой лунной дороге, по которой прошел несколько минут назад, а перед тем простучала каблучками Гульжамал. Если приглядеться, то, наверное, еще можно заметить в пыли следы ее маленьких ног.
Жалел покраснел и рад был, что сейчас ночь; она хоть и лунная, но все-таки темновато, и вряд ли Салимгирей без очков разглядит его багровое от стыда и досады на себя лицо.
— Нет, человек не понимает, что такое настоящее счастье, — философствовал Салимгирей, легко шагая рядом. — Когда-то для меня слава, положение казались самыми главными в жизни. Добьюсь их — и не будет счастливее человека… А вот сейчас, когда жизнь прожита, я думаю по-другому. Счастье в том, чтобы дать его другому человеку…
Жалел с любопытством слушал. Салимгирей будто размышлял вслух: не поучая, не спрашивая, не навязывая свое мнение.
— Вот если другой человек не оценит или не поймет, что я желаю ему добра, — тогда это подлинная беда. Я не говорю о людях, которые сознательно хотят досадить другому, причинить боль, унизить… Нет, речь не о них… Они подобны скользким червям, всю жизнь ползающим в темноте и старающимся, чтобы и другие жили, как они, в зловонной, мрачной норе.
Жалел шел как на казнь. Голос Салимгирея хлестал по нему, и вся кровь отхлынула от щек. Трудно было поверить, но человек рядом с ним — холеный, благодушный с виду старик — оказался дьявольски жестоким. Это было непостижимо, будто в тяжком кошмаре: голос Салимгирея прорезал воздух, словно удар бича, и не увернуться от него, не уйти, не убежать.
— Они могут обмануть за грош, готовы на все за подачку; не успеешь моргнуть — и они оговорят тебя, украдут жену, нашепчут другу… Да, хватит о них. Эти черви не стоят плевка… Нет, жизнь настоящего человека проходит иначе. Конечно, она не прямое шоссе, по которому можно мчаться без остановок, не железнодорожная магистраль с накатанной колеей… Человек не знает, что будет завтра. И это прекрасно. Потому что жизнь — дорога в будущее. — Салимгирей неожиданно остановился, тронул Жалела за руку: — Наверное, вы хотите спросить: зачем я говорю это вам?
Он стоял улыбающийся, румяный, воплощение благожелательности, обращенной ко всем на свете.
— Помните то совещание, на котором обсуждался ваш проект? Честно скажу — в нем немало огрехов. Но идея! Идея здоровая. Как вы понимаете, мне ничего не стоило сказать «нет!». Но я сказал «да!». Почему? Вы не задавались этим вопросом?
Жалел не ответил. Ему открывалось сейчас в жизни такое, о чем он и не подозревал.
— Прекрасно быть глупцом! — торжествующе воскликнул Салимгирей. — Прекрасно ошибаться! Прекрасно не замечать ошибок других! Все это прекрасно и человечно. Первое, чему я научился как ученый, было то, что не надо бояться выглядеть глупцом. Если бы я не постиг этой мудрости, то вряд ли стал бы ученым.
Салимгирей быстро, ловко наклонился к Жалелу, так что тот невольно отшатнулся, и обычным своим изысканным голосом продолжал: