Все это он проговорил быстро, рыская глазами по столу, заваленному бумагами. Совершенная тишина наступила в кабинете. Слышно было, как в приемной мужской голос рассказывал: «А лисицу берут так… Натягиваешь конский волос и водишь по нему бумагой. Туда-сюда, туда-сюда. Она-то думает, что мышь, — и лезет под выстрел. Дура-а-а…»
— Жандос Нумухамедович! Если у вас есть дети… — голос Таны пресекся. Но она взяла себя в руки. — Разве вы бы хотели, чтобы ваш ребенок мучился всю жизнь? Если останусь здесь… — Она сложила ладони, словно молилась. — Поймите… Не прихоть… Мне очень плохо.
Тлепов задумался. Что он мог сказать? Чем утешить? Прелестная девушка, которой он не раз любовался, сидела перед ним, и он был бессилен что-либо понять… Только чувствовал: Тане нужно помочь и лучше всего дать ей уехать.
— Хорошо, — вздохнул он.
Тлепов взял заявление, еще раз перечитал, крупно, в углу написал: «Не возражаю. В приказ», — и поставил дату. Потянулся к телефону. Тана встала и задыхаясь произнесла:
— Я вам так благодарна… Спасибо.
— Тана Жанбозовна! — Жандос вскочил из-за стола. — Куда же вы? Подождите! Дайте я хоть в трест при вас позвоню. Договорюсь. У них как будто было вакантное место гидрогеолога…
Тана моргнула, слезы закипали на глазах, она выбежала из кабинета.
И была еще одна мука — разговор с Жалелом. Он примчался, когда она собирала чемодан.
— Ты с ума сошла! — крикнул он с порога. — Мне на буровую позвонил Тлепов… Думал, шутит. А ты, оказывается…
— Не кричи, — строго сказала Тана. — Сядь и послушай.
Она показала рукой на стул, и Жалел послушно побрел к нему.
— Все уже решено. Объяснять не могу и не хочу.
Она говорила механически. Без всякого выражения, Жалел было дернулся, хотел спросить… И не решился: такой Тану он не только никогда не видел, но и не представлял, что девушка может быть столь сухой и жесткой.
— Дай мне, пожалуйста, напиться! — попросил он. Она налила в чашку воды, подала. Сморщился, будто выпил касторку.
«Ясно. Ей кто-то рассказал о последней встрече с Гульжамал. И отсюда — все».
— Послушай, Тана. Но как же я… Хорошо, ты решила за себя. Но я…
Отчаяние и страх были в его словах.
— Исправить ничего нельзя! — деревянно проговорила и облизала сохнущие губы. — Еще одна просьба: пожалуйста, не провожай меня. Сделай это ради… — она не закончила.
Тана отдалялась, уходила от него. И это было хуже смерти. Потому что, наверное, смерть — это покой и безразличие, а он оставался жить со своей мукой, горем, несчастьем и еще тем, что называется совестью.
— Хорошо, — сказал он. — Раз решила… Позволь поцеловать тебя, — и, не дожидаясь ответа, шагнул к ней, хотел коснуться ее щеки, но она в ужасе отшатнулась:
— Нет! Нет! Прошу тебя — уйди!
Она видела в окно, как Жалел, сгорбившись, шел по улице. Мимо пустой цистерны, брошенной на обочине, тонких деревьев-прутиков, колеблемых ветром; мимо выкрашенных желтой краской одинаковых щитовых домов, вытянувшихся в шеренгу. Серыми пыльными клубами пустыня накатывалась на поселок, и казалось, сама земля бьется в судорогах.
Тану провожал в Форт-Шевченко отец. Как она ни отнекивалась, как ни говорила, что сама прекрасно доберется, — он был с ней неотлучно. Весь путь Сары каменно просидел рядом, не проронив ни слова, и, когда приехали в город и дочь пошла в трест, чтобы договориться о работе, Сары терпеливо ждал ее у входа в здание. Большой, грузный, в чапане из верблюжьей шерсти, он величественно расположился на скамейке, прикрыв веками глаза, сложив разбитые, оплетенные узлами руки на коленях. Служащие, шоферы, посетители с любопытством смотрели на приезжего: кто такой? чего сидит? какие у него могут быть дела в гидрогеологическом тресте? Потом кто-то решил, что это известный колодцекопатель, отыскивающий воду с помощью чудесной зеленой лозы и приглашенный для консультации, — на том и успокоились. Какой-то вертлявый снабженец подсел к Сары для разговора, но старик так грозно взглянул на него, что тот заерзал, зашарил по карманам, ища папиросы и спички, и, якобы не найдя, тут же исчез — будто ветром сдуло.
«Профессор! Академик! — врал он потом приятелям. — Сказал мне, что воду под землей чует метров за сто! А то и поболе… Да-а-а… Вся семья у него такая была. Дед, отец… А вот сын — не в него. Потерял нюх. Пил, говорит, потому и потерял… Водка-то, она, значит, нюх отбивает…»
А Сары сидел в тягостном раздумье: что теперь делать? Чему посвятить остаток дней? Нет, не думал, не гадал, что придется снова бежать из родных мест, да еще с опозоренной дочерью. И кто обесчестил? Сын бывшего покровителя, которого он спас когда-то от смерти. Воистину ни одно доброе дело не остается безнаказанным!