— Отопление не действует?
— Действует. Возиться неохота. Придешь с работы, пока то да се — ночь. Как старики уехали, так и…
Жалел говорил, а сам искал глазами куда бы посадить гостя. Наконец шагнул к раскладушке, быстро застелил ее, накрыв сверху цветастым покрывалом.
— Садись сюда. Есть хочешь? Сейчас что-нибудь организую…
Жандос не сел — рухнул на жалобно скрипнувшую кровать, блаженно вытянул ноги. Последнее время он сильно уставал. Дни летели один за другим, и он почти не замечал их. Кажется, только что брился и вот опять стоит у зеркала, водит по щекам электробритвой. Значит, еще день пролетел.
Время измерялось не по часам, не сутками, и даже не неделями — несделанной работой. Ложась спать, Тлепов перебирал в памяти то, что не сумел закончить, провернуть, распорядиться, проконтролировать… И каждый раз поражался: опять не успел! Давно пора запасти картошку на зиму, но некуда ссыпать — недостроено овощехранилище. Детсад готов, а мебель для него не заказали. Нет леса — и срывается строительство глиноузла. А без него — зарез! Но главное — водопровод. Восемнадцать километров построили, еще каких-то три с половиной осталось — и не хватило труб. Где их взять — вот задача? И все надо, надо, надо… Растет поселок, все больше становится в нем людей, и то, что вчера еще казалось вполне достаточным, сегодня не годится, мало, узко… Узеку слишком тесно в той одежде, которую спроектировали для него раньше. Масштабы не те! Кто предполагал, что разведка выйдет на новые структуры — в Тасбулат, Кургамбай, Тенге? База снабжения растянулась. Уже временными дорогами не обойтись. Ясно, что нужен железнодорожный путь от моря в глубь песков.
И все проблемы неотложные, тянуть с ними нельзя. Наступающая зима ничего не простит, все припомнит… Вот почему Тлепов влезал в каждую мелочь, не жалея ни сил, ни времени. От того, как они подготовятся к зиме, зависело главное: подсчет запасов нефти!
Жандос постоянно себя ограничивал: книги, музыка, кино подождут. Сейчас не до них. Вот станет полегче — тогда… При одной мысли об этом — мечтательно улыбался: начнется другая, чудесная жизнь. Но все чаще закрадывалось сомнение: когда? Наступит ли такое время? Успеет ли? А если другой жизни не будет? Тлепов отгонял сомнения, стараясь не думать ни о чем, кроме работы. Размышлять о себе он не то чтобы разучился — сознательно не хотел. Главное — Узек! Это его жизнь, его боль, его радость.
— А знаешь, печка-то наша пошла, — не скрывая удовлетворения, произнес Тлепов. — Гудит, ревет, трясется, но пар дает как надо!
— Ну?! Я уж думал — пустая затея. Столько мороки было…
— Замучились. Пар есть — давления нет. Увеличим обороты — температура падает. Если бы не Михаил Михайлович — не знаю, что и делали бы. Золотой старик! А ты один? Родичи-то где?
— В Майкудуке. У отца друг заболел. В больнице лежал, теперь дома. Не встает. — Жалел протяжно вздохнул: — Рак…
Тлепов промолчал, считая, что в таких случаях лучше ничего не говорить, нежели произносить обычные сочувственные фразы, которые, в сущности, никого не утешают. Те, кто не понимал Жандоса, принимали эту сдержанность за черствость, тогда как на самом деле он был человеком душевным, отзывчивым к чужой беде.
— Когда слышишь такой диагноз — теряешься. Словно смертный приговор, — медленно проговорил Жалел.
Глаза их встретились, и будто живая трепетная нить протянулась между ними. Она связала их незримо, освободив от привычной скованности, с которой Тлепов и Бестибаев обычно держались в отношениях друг с другом. Отчего она возникла? Из-за разницы в возрасте или, скорее, в жизненном опыте? Но сегодня она исчезла, не мешая быть им самими собой.
Тлепов тряхнул головой:
— Знаешь, иногда представляю, каким буду в старости. Беспомощным, развалившимся человеком? Ни желаний, ни страстей. Один опыт, накопленный за жизнь, который делает человека мудрее, но и расчетливее, осторожнее. Одним словом, гнетет…
Жалел слушал, а сам пододвинул к раскладушке низенький круглый столик, застелил газетой, поставил сковородку с дымящейся тушенкой и предложил:
— У меня есть немного коньяка, нарушим сухой закон, а?
— Нарушим! — весело согласился Жандос. — Выпьем за энергичную старость. За такую, как у Алексеенко. Или у твоего отца… В чем-то хотел быть как они. Как прочно жили, так и живут. Основательные мужики…
Они чокнулись, выпили. Жалел до дна. Жандос едва пригубил.