— В старину, когда рождался ребенок, его напутствовали: «Пусть век его будет долог, а час кончины — краток». Глубокий смысл… — Он смотрел нежными, грустными глазами.
— Хорошо сказано: час кончины краток. Не хотел бы болеть долго. Мучиться самому и мучить других. Лучше сразу. Как Жихарев…
— Да… Какой геолог был. И человек… Душа!
Жандос, прищурясь, разглядывал стакан, покачивая его в руке. Поднес к губам:
— Светлая память! — Выпил не морщась. — Тоже так считаю: разом и навсегда.
— Да хватит об этом, — спохватился Жалел. — Накличем еще беду…
Жандос не отозвался, наклонил голову, словно что-то гнуло его или давило на плечи. Увидел книжку, лежавшую на полу рядом с раскладушкой, поднял, открыл наугад:
— «Зайди в мой дом, со мною подыши. Открой себя, как открываешь двери, сними одежды пыльные с души, доверься так, чтобы тебе доверить…»
Он читал медленно, вдумываясь в каждое слово.
— «Если поэт — прочти мне для души Саади о дороге дальней!»
Жалел слушал. Стихи захлестывали душу.
— «Где жив один, найдется жизнь для двух, не обойди тот дом, где одиноко».
Жандос захлопнул книгу, повторил:
— «Не обойди тот дом, где одиноко!» — Прикрыл глаза вздрагивающими веками. — Что за тайна в поэзии? По отдельности — слова как слова. Ничего особенного. Но поставит их рядом поэт и… Вот и жизнь так же… Дни один за другим несутся — не углядишь. Кажется, все одинаковые. Но задумаешься, оглянешься, — бог ты мой, ведь ни одного дня похожего на другой и не было…
Он криво усмехнулся:
— Вот часто слышишь… Выйду на пенсию, куплю домик с садом. Буду копаться в земле и заживу. Словно и не жил? Сад… Дом… Еще значки собирают. Или спичечные этикетки. Слово специальное придумали: филуменисты! И для чего? Зачем человеку собирать этикетки, а?
Жандос сделал предостерегающий жест, видя, что Жалел хочет перебить.
— Не хочу сказать, что это плохо. О другом. О смысле твоей… только твоей единственной жизни. Мне кажется, что она прожита достойно тогда, когда человек отдал ее всю, до последней минуты, любимому делу. Нужному делу. Конечно, возраст есть возраст, и для многих профессий такое невозможно. Но в абсолюте! Когда-нибудь, в будущем, медицина в конце концов сумеет сделать именно так. И речь тут не вообще о продлении жизни, а о продлении жизни творческой, деятельной. Честное слово, такому ученому, который бы вылечил человечество от старости, — поставил бы самый замечательный памятник. Представь только, — Жандос вытянул руку, — ты выбрал профессию в юности или еще раньше — в детстве! — и предан ей всю жизнь! Сколько же можно сделать чудесного! И как счастлив будет человек!
— А неудачники? — бросил Жалел. — Они-то за что страдать будут? Это же каторга: всю жизнь тянуть лямку, ненавидя работу. А он мечтает, к примеру, значками заниматься… Или каких-нибудь макроподов в аквариуме разводить…
— Неудачников не будет! — быстро ответил Жандос. — Наука определит генотип, проанализирует другие данные: психологические, эмоциональные, физические… И подскажет, чем человек должен заниматься.
— У-у-у, Да ты за однолюбов! — оживился Жалел, вспомнив статью из какого-то журнала, где автор доказывал, что человек, если он хочет чего-нибудь добиться в жизни, должен посвятить себя одной, пусть узкой специальности. — А если человек увлекается живописью или стихи пишет… Как тогда?
— Серьезный вопрос! Могу сказать свое мнение: в принципе, конечно, человек должен развиваться гармонично. Но на практике каждое дело требует человека целиком. «Землю попашет, попишет стихи…» Такое возможно, но до определенного опять-таки предела. Балуешься стихами — одно. Но если поэзия — жизнь? Возьми Пушкина, Есенина или Абая… Тут уж надо выбирать: или паши, или пиши… Любое занятие не терпит любовницы. Если, конечно, серьезно к нему относиться. Другого пути нет.
Он помолчал. Жалел сидел, незаметно разглядывая Тлепова. Он давно замечал, что лицо Жандоса разительно менялось к вечеру: глаза глубоко провалились в глазницы, виски желтели, западали щеки… Достается ему, а уже не молод; ранения сказываются. Однажды они плескались под самодельным душем, и, когда Тлепов разделся, Жалел поразился изуродованному телу: страшный шрам перерубал Тлепова пополам. Как он только выжил после такого?
— Все эти увлечения, или хобби, как еще их называют, — не что иное, как форма заполнения духовной пустоты. Своего рода бегство от жизни. От ее проблем. Элементарная боязнь…
— Не понимаю, — откликнулся Жалел. — Да ты поешь, поешь. Тушенка совсем остыла.