— Габи! — мой оглушительный крик перекрывает грохот боя.
Он падает на колено, прижимая руку к ране, из-под которой мгновенно начинает хлестать густая, темная кровь. Напряженное лицо бледнеет, но он всё еще пытается дотянуться до оружия левой рукой. Именно в этот момент во мне что-то обрывается. Та Линда, которая боялась теней, которая пыталась лечить души людей, которая верила в законы морали — она окончательно умирает здесь, в пыли на полу черногорского дома.
Я вижу его кровь. Она пачкает бетон, и этот вид вызывает во мне не ужас, а первобытную, черную ярость. Как. Они. Посмели. Они коснулись моего бога. Они сломали мою единственную опору. Я вскакиваю на ноги, совершенно не чувствуя страха перед пулями. Я одержимая. Я — продолжение Габриэля, его самая острая грань.
— Назад, ублюдки! — ору я так, что связки рвутся.
Вскидываю пистолет. В голове идеальная тишина, такая, как в больничном кабинете перед вынесением судьбоносного диагноза. Только диагноз сегодня один — смерть. Я стреляю. Один раз, второй. Тень в окне падает навзничь. Я даже не целюсь — я просто знаю, куда полетит свинец, потому что моя ненависть сама ведет мою руку.
Я подползаю к Габриэлю, закрывая его своим телом. Он тяжело дышит, его невероятные глаза мутнеют.
— Линда... уходи... — шепчет он, пытаясь меня оттолкнуть из последних сил.
— Заткнись, Габи! Ты никуда не уйдешь без меня! — я всаживаю еще две пули в дверной проем, откуда показывается ствол наемника.
Я чувствую себя больной. Я одержима им. Его рана — это моя рана. Я готова вгрызаться им в глотки зубами, лишь бы он дышал. Я перезаряжаю пистолет, пальцы в его крови — скользкие, горячие. Я смеюсь — истерично, жутко, так же, как это делал он.
— Идите сюда! — кричу я в пустоту коридора. — Я вас всех сожгу!
Люди снаружи перегруппировываются. Я слышу их шаги на террасе. Сколько их ещё? Один, двое... пятеро? У меня в обойме три патрона. Габриэль тянется к пистолету у себя на поясе, его рука дрожит. Он смотрит на меня — в последний раз. Дуло пистолета медленно поднимается к его виску.
— Вместе? — тихо спрашивает он.
Я лишь уверенно киваю, приставляя свой ствол к своему сердцу. Мне не страшно. Мы обязательно встретимся в аду.
— Вместе.
44. Глава сорок четвертая
Мир сужается до размеров этой комнаты. Пыль, поднятая взрывом, медленно оседает, танцуя в лучах света, пробивающихся сквозь простреленные шторы. Запах пороха забивает ноздри, он повсюду — в моих волосах, на языке, в каждой поре кожи. Габриэль привалился спиной к стене, его лицо белее мела, а из раны на плече толчками вытекает жизнь, окрашивая его рубашку в густой, почти черный цвет.
Я смотрю в его глаза и не могу наглядеться, чтобы запомнить. Два бездонных колодца, в которых я, кажется, тону уже целую вечность. Он слаб, он почти на грани, но в его взгляде нет страха. Только та самая, до боли знакомая, хищная нежность.
— Вместе? — ещё раз шепчет он, словно давая одуматься, и этот звук кажется громче канонады снаружи.
— Вместе, — отвечаю я, и мой голос на удивление тверд.
Дуло пистолета всё ещё у моей груди, прямо там, где под ребрами неистово бьется сердце. Оно колотится только для него. Если его мотор заглохнет, моему незачем продолжать этот бессмысленный бег. Мы — две половины одного сломанного механизма, две искры в абсолютной пустоте. Я чувствую, как палец ложится на спусковой крючок. Одно движение — и больше никакой боли, никакой погони, никаких призраков прошлого. Только вечная тишина в его объятиях.
Я вижу, как его палец тоже напрягается. Он смотрит на меня так, будто хочет забрать мой образ с собой в небытие. Это мгновение абсолютной, больной близости. Я люблю его так сильно, что эта любовь физически разрывает меня изнутри. Она ядовитая, темная, она — мой персональный ад, в котором я готова гореть вечно.
Секунда. Полсекунды.
И вдруг Габриэль делает то, чего я никак не ожидаю. Его глаза вспыхивают странным, яростным светом. С остатком последних сил он резко вскидывает свою здоровую руку и наотмашь бьет меня по запястью.
Выстрел.
Пуля уходит в потолок, осыпая нас штукатуркой. Мой пистолет с грохотом отлетает в другой конец комнаты.
— Нет... — сломлено хрипит он, и в его голосе слышится такое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание. — Ты... ты должна жить, Линда. Ты не сгоришь со мной. Не в этот раз.
— Габи! — я бросаюсь к нему, хватая его за лицо, пачкая руки в его крови. — Ты не смеешь! Ты не можешь оставить меня здесь одну!
Он пытается что-то ответить, но его веки тяжелеют. Он роняет свой пистолет, и тот глухо ударяется о бетон. Снаружи слышны крики, топот тяжелых ботинок по террасе. Их всё больше. Сейчас дверь слетит с петель, и всё закончится.