Я подхожу к нему со спины и обнимаю за талию, прижимаясь щекой к выступающим лопаткам. Под тонкой тканью рубашки я ощущаю жар крепкого тела.
— Мы дома? — шепчу я с затаившейся надеждой.
Он неторопливо разворачивается, берет мое лицо в свои ладони. Его пальцы, привыкшие к стали и крови, касаются моей кожи так осторожно, будто я — величайшая ценность в этом мире.
— На время, Линда. Пока я не выстрою для нас новую, свою личную, крепость. Но здесь... здесь никто не посмеет нас тронуть.
Я смотрю в его глаза — сумасшедшие, темные, полные одержимости мной. И в этот миг меня посещает призрачное, почти пугающее чувство абсолютного счастья. Мне не нужны острова и яхты. Мне достаточно этого каменного мешка в Сицилии, лишь бы рядом был мой бешеный мужчина.
Я знаю, что он дьявол. Я знаю, что он разрушил мою жизнь, чтобы построить на её обломках свою империю. Но, Боже, как же сильно я люблю его за это.
— Всё будет хорошо, — говорю я, скорее себе, чем ему. — Теперь точно всё будет хорошо.
Габриэль ничего не отвечает. Он просто притягивает меня к себе и целует — глубоко, собственнически, забирая всё мое дыхание. Поцелуй без налета страха. Поцелуй со вкусом победы и обещания того, что мы еще покажем этому миру, на что способны двое влюбленных психопатов.
— Я тоже тебя люблю, моя драгоценная...
— Но я же не говорила...
— А я говорю.
49. Глава сорок девятая
Три дня тишины. Три дня, за которые мир за пределами этих метровых каменных стен перестал для меня существовать. Здесь, в массерии Марии, время застыло, превратившись в густой золотистый сироп. Мы растворились друг в друге, сдирая остатки прошлого вместе с кожей. Я больше не помню Линду — напуганную девочку, прилежную студентку и вдумчивого психолога. Та девушка осталась где-то далеко в прошлом, усыпанная пеплом, укрытая болью и погребенная под толщей страхов. Сейчас я — продолжение Габриэля, его нервное окончание, его преданная тень, которая наконец-то нашла свой дом в его руках.
Я наблюдаю за ним, пока он спит. Солнечный луч пробивается сквозь узкое окно, очерчивая шрам на его плече — теперь это просто розовая отметина, память о нашей общей боли. Габи даже во сне выглядит так, будто готов в любой момент вскочить и перерезать горло невидимому врагу. Но когда он открывает глаза и видит меня, этот волчий блеск в сине — зеленых омутах на мгновение смягчается.
— Ты слишком много думаешь, маленькая Линда, — хрипло произносит он, притягивая меня к себе. Его кожа пахнет солью и лавандовым мылом. — Твой мозг работает слишком громко. Я слышу его даже сквозь сон.
— Я просто пытаюсь запомнить этот момент, — шепчу я, утыкаясь носом в его теплую шею. — Момент, когда нам не нужно бежать.
— Мы больше не будем бежать, — он целует меня в макушку, и в его голосе звучит пугающая уверенность, которая заставляет меня верить в невозможное. — Завтра мы начнем строить что-то новое, — жестковатые губы скользят по моему виску, вынуждая меня снова плавиться в его руках.
Раньше для меня казалась удивительной и непривычной природа Румынии, но здесь всё совершенно иначе.
Волны, уставшие от долгого пути, ласково шепчут что-то скалам, обточенным веками, — те, в ответ, возвышаются над водой, словно молчаливые стражи забытой земли.
Холмы, покрытые золотистой травой, стелются до самого горизонта, будто пучина застывшего моря. В расщелинах скал цепляются за жизнь дикие оливы — их искривлённые стволы рассказывают истории столетий безмолвным языком времени. Кое-где вспыхивают алыми огоньками цветы олеандра, добавляя ярких мазков к пастельной палитре этого места.
В полдень солнце царит безраздельно, заливая всё вокруг расплавленным золотом. Тени укорачиваются, прячутся у подножий камней, а воздух дрожит от зноя. Лишь цикады нарушают тишину своим неумолчным стрекотанием — будто сама земля напевает древнюю мелодию Сицилии.
К вечеру краски меняются: небо наливается пурпурными и аметистовыми тонами, море темнеет, становясь похожим на расплавленный агат. Лёгкий бриз приносит свежесть, и тогда остров оживает по-новому: начинают перекликаться ночные птицы, мерцают в траве светлячки, а на небе одна за другой загораются звёзды — такие яркие и близкие, будто их можно достать рукой.