* *
В особняк мы вернулись, когда уже стемнело. Разутые, мы протоптали песок вдоль кромки воды, наверное, часа полтора, начав с того, что я захотела нарисовать что-нибудь на той границе, куда набегает волна и всё стирает. Присев, я выводила ничего не значащие знаки, и когда Джиён спросил, почему я не напишу что-нибудь, или не нарисую сердечко, как делают девушки, я подумала, прежде чем ответить: – Я не хочу, чтобы что-либо хорошее и значимое смывалось в воду. Поэтому калякаю ерунду. Её не жалко. – Джиён присел рядом, подперев щеку рукой. – Тогда напиши что-нибудь, что ты хотела бы, чтобы исчезло. – Мне вновь пришлось поразмыслить, прежде чем я осторожно вывела на хангыле, чтобы он тоже смог прочесть. «Боль». Я не имела в виду какую-то определенную. Я просто подумала о том, что всякая боль должна исчезать, и написала это слово. Мужчина прочел его, буквально через минуту утащенное волной в глубины пролива. – Твоя очередь, – кивнула я Джиёну. – Что? – понимая, чего я хочу, но изображая недоразумение, искоса воззрился он. – Пиши то, что хочешь, чтобы исчезло. – Ему хотелось отказаться. Я видела. Просто встать и пойти дальше, или проигнорировать мою просьбу и тоже начать малевать бессмыслицу как я. Но он задумался. И думал долго. – Ничего не приходит в голову, – изрек он. – Мы не торопимся. Думай лучше. – Дракон напряг мозги, уставившись в одну точку среди песка. Я ждала, что сейчас будет очередная распродажа цинизма. Что он захочет отправить в подводное царство? Любовь, глупость, людей? Джиён занес палец и, обозначив начало и замерев на нем на миг, прорыхлил мокрый песок. Я незаметно округлила глаза за его плечом. – Время? – прочитала именно это я перед собой. – Да, – Джиён посмотрел на волну, будто подгоняя, чтобы она забирала его надпись быстрее. – Почему? – Потому что оно регулярно бесит, – хмыкнул мужчина и недолго посмеялся. – Когда ненужно – оно тянется и его слишком много, а когда нужно – оно пролетает и творит, что хочет. Хоть бы его вообще не было. И ведь, кстати, говорят, что это выдумка людей, и времени на самом деле нет, – Джиён посмотрел под ноги. Вместе в маленькой белой пенкой, волна лизнула надпись и, будто бритва, под чистую удалила слово. – Миг и вечность – две вещи, одинаково недоступные для чувств человека. Мы никогда не ощутим мгновения, потому что оно слишком незаметно, и никогда не ощутим вечности, потому что не сравняемся с ней, не дотянемся до неё. Нам выделены усредненные минуты, часы, дни и годы. Даже не так: мы сочинили себе вот эти названия и счеты, чтобы чувствовать хоть что-то, владеть хоть чем-то, определять каким-то образом свою жизнь. Но на самом деле она состоит только из вечности, деленной на мгновения. – Мне почему-то его рассуждение сделало немного больно, и хотя я только что попыталась смыть всю боль, у меня явно не вышло. Судя по всему, у него со временем тоже ничего не получится. Странно, почему оно его так волновало? Потому что ничего другое уже не волновало вовсе? Или потому что это осталось последнее, что он не может понять, чем не может овладеть? Я поднялась и, босая, пошла по этой линии, оставляя следы, смываемые водой. Джиён встал и пошёл следом, рядом. – Ты передумала отправлять всё плохое в небытие? – Нет, просто поняла, что это бесполезно, – я притормозила. Волна приятно пощекотала ноги, теплая и ласковая. – Это всё не исчезло, а ушло в воду, и теперь вода разносит это, куда посчитает нужным. – Так, стало быть, следовало всё-таки писать хорошее? – Я растерялась, почесав ключицу под майкой. Джиён посмотрел нам под ноги. – Вот из-за таких, как ты, творится в мире хаос. Накалякала ерунды, и её понесло по волнам, – я улыбнулась. Он тоже. – А теперь пролив ест наши следы. Это тоже что-нибудь значит? – Возможно… каждый человек оставляет свой след, прожив жизнь. Некоторые даже оставляют много следов. – Жаль только, что никогда не узнать, какие именно ты следы оставил, ведь после смерти тебя уже нет, – он поймал мой скептический взгляд. – Ну, хорошо-хорошо, ты в аду или раю, но оттуда всё равно ни черта не видно. – А может видно? – Через веб-камеру? Или ты думаешь, что это под землёй или на небесах? Что-то летчики и шахтёры замалчивают… – Прекрати! – засмеявшись, шагнула я глубже в воду и брызнула на него ногой. Джиён наигранно возмущенно посмотрел на меня и, прямо в своих длинных шортах, забравшись в воду до них, и даже намочив края, стал брызгать на меня в ответ. Я нагнулась и стала помогать себе руками. Дракон не заставил ждать ответа. Визжа, я побежала прочь от воды, чтобы не оказаться мокрой с ног до головы. Джиён побежал за мной и мы, через весь пляж, то забегая в воду, то выбегая из неё, пронеслись со смехом до кафе, у которого мужчина поймал меня за локоть. Смеющуюся, он заставил меня опять прокричать, совсем как подростка, который играл в догонялки и расстроен от того, что придётся выйти из игры. Я развернулась к Джиёну, сдаваясь. Он был прямо за мной, и после разворота оказался совсем близко. Передо мной. Посмотрев мне в глаза, он как-то странно посерьёзнел. Я растерялась, в такой близости от него, и с чем-то непонятным в его взгляде, вроде строгим, а вроде и благодушным. Улыбка сошла с моих губ, не знаю почему. Он сразу же разомкнул пальцы, и, отведя взор, кивнул на кафе. – Пошли, съедим по мороженому. Оставшееся время мы больше молчали, шатаясь туда-сюда возле воды, пока не потемнело и вот, заехав по пути домой в круглосуточный ресторан, набрав с собой каких-то вкусных и безумно маняще пахнущих блюд, потому что «королева готовить не обязана», как сказал Джиён, мы сидели напротив огромного экрана домашнего кинотеатра и смотрели фильм Карвая «Прах времен». Поначалу мне было скучно. Я отвлекалась на еду, не веря, что оценю предпочтения Джиёна. Операторская съемка, на мой взгляд, была какой-то некачественной и странной, сценарий нудным, но прислушиваясь к текстам и проникаясь атмосферой киноленты, в конце я заплакала, не выдержав даже не знаю чего, воистину смысла или эмоций, или игры актеров? Или найдя неизвестно что личное и заплакав над собой? Хотя в фильме вроде бы не было ничего и близко напоминающего мою ситуацию. Но когда возлюбленная главного героя заговорила о жизни, прошедшей чуть ли ни зря, и совсем не так, как хотелось, потому что собственные гордость, принципы или что-то ещё помешали принять чувства и последовать за ними, я вспомнила «время», смытое волной и, подумав о том, как порой глупо, впустую, напрасно проходят жизни, зарыдала. Джиён терпеливо подождал, когда я более-менее успокоюсь, после чего пододвинул салфетки, которые мы захватили, чтобы вытирать руки после еды. Я поблагодарила его и вытерла лицо. – Ну что, плохой фильм? – с иронией спросил он. Я покачала головой. – Тогда, может, ещё один глянем? – Не надо! – подняла я ладонь, всхлипывая. – По крайней мере, не такой печальный. Есть что-нибудь более радостное и жизнеутверждающее? – Есть. Заряжать? – начал приподниматься он. Мы сидели в темноте, освещенные только светом экрана. – Подожди, дай отдышаться и переварить, – я вздохнула в несколько ступенек, будто пропрыгала по ним, как успокаиваются обычно от слез. – Ладно, – он собрал опустошенные тарелки, остатки еды собрал на одну, в пустые накидал салфетки и поднял, чтобы отнесли на кухню. – Чаю? Я пойду сварю себе кофе. – Не откажусь, – странно, я не просила его об этом, не напоминала о том, что я ещё королева, но он вдруг так просто это предложил, будто не был мультимиллионером и вообще всегда был угодливым и милым молодым человеком. Он обошёл диван. Я обернулась через спинку. – Джиён! – он остановился и посмотрел на меня. – Как ты выживаешь в этой вилле в одиночестве после таких фильмов? – Сижу на антидепрессантах и наркотиках, разве не заметно? – улыбнулся он. Вытерев глаза ещё раз, я тоже расплылась. – А ещё бухаю, плачу и придумываю, где бы повеситься, ведь у меня нет ни одной нормальной люстры, ни одного годного крюка. – Пока я задрала голову, чтобы в который раз отметить, что люстр у него, действительно, стандартных нет, всё замещают встроенные во многоуровневую подсветку лампочки или настенные бра, Джиён сходил на кухню и вернулся минут через десять с подносом, на котором стояло две чашки. Его – с кофе, моя – с чаем. Он присел обратно, ко мне на диван, откуда и уходил. – Джиён, – он посмотрел на меня, в домашней майке, с просматриваемыми на его руках татуировками. – Кто ты? – Среагировав на мой вопрос спокойно, он внимательно посмотрел мне в глаза. Я не брала свою чашку, ожидая ответа. Мне нужно было понять его. Я хотела этого. Я хотела понять, где этот человек врёт, а где обнажает душу, и делает ли это вообще? Есть ли она у него? Да не может не быть, иначе как он делает всё это? Откуда иногда вдруг берётся это тепло возле него, хотя он тот, кто спокойно приказывает убить и смотрит на это, не отворачиваясь? Откуда все эти мысли? Ведь не стал бы задумываться о жизни тот, кто ничего не чувствует. – Я могу быть, кем угодно, – улыбнулся он, занеся руку, положив локоть на спинку и, опустив кисть, стал гладить пальцами мои волосы за виском. – Ангелом, демоном, другом, врагом, преступником и честным бизнесменом. – Мне нужно знать, кто же всё-таки за этими личинами. Кому я должна отдать душу или тело? – Кому отдашь – тем и буду. Отдашь демону – буду демоном, отдашь ангелу – буду ангелом. – Так не бывает, человек таков, какой он есть, – я отстранилась, чтобы он не касался меня. Нет, мне не было неприятно, просто это сбивало и отвлекало. Джиён опустил руку. – Какой же ты? Злой или добрый? Всякий – это не ответ. Я знаю, что ты признаёшь сочетание всего одновременно, но у меня это в голове не укладывается. – Не всё должно пониматься разумом, – напомнил он мне одну из наших бесед. – Кое-что нужно просто чувствовать. В голове невозможно уложить то, чему нужно просто верить – так ты говорила? Что-то вроде этого. – И ты хочешь, чтобы я доверилась тебе? – А у тебя есть другие варианты? – улыбнулся он мне. Прямо в глаза. Своими ядовитыми вишнёвыми глазами Иуды, целующего Христа в щеку. В его руке оказалась чашка с кофе, и он поднес её к своим губам. Кофе был такого же цвета сейчас, что и его радужки глаз. И пах он крепким обманом, бодрящей жестокостью и скрытой похотью. Я должна была поверить Джиёну, чтобы понять его? Глядя в это лицо, мне казалось, что да, иного выхода у меня нет. Но победа это будет или поражение? Душу выбрать или тело? Я ничего не понимала, ничего не знала, и не хотела, кроме как вылезти из плена глаз напротив. Чтобы выдрать из них себя обратно, чтобы спастись. Но в них отражался однозначный приговор: целиком ты, Даша, уже никогда не спасёшься.
====== Душа ======
Разошедшись по спальням в три часа ночи, или около того, я не думала, что мы сможем рано проснуться, поэтому поставила будильник на десять. Но до десяти время не дошло, когда я сквозь сон услышала вторжение в мою комнату. Нет, она не была моей, как и всё остальное здесь, но я надеялась, что раз уж мне её выделили, то какое-то личное пространство я имею. Кто эта девушка, мечтающая о личном пространстве? Я всегда жила в одной комнате с сестрами и не помню чего-нибудь своего целиком и полностью. Все вещи мы носили по очереди, всем делились, ничего не присваивали, никаких секретов за закрытой дверью не держали. В моём доме, там, в России, я и не думала о том, что такое «личное пространство», некая зона комфорта, но здесь она стала мне необходимой, потому что те, кто меня окружал, не просто не были мне семьёй, у них были относительно меня какие-то неизвестные мне намерения, идеи, или желания, иногда откровенно похотливые, как у Тэяна, а иногда весьма загадочные, как у того, кто разбудил меня только что. А я и не глядя знала, кто это.
Приоткрыв глаза, я увидела Джиёна, разведшего шторы и впустившегося свет внутрь. Солнце упало на мою кровать светлым, слепящим прямоугольником, завладев одеялом, а вслед за ним опустился сверху и Дракон. От него пахло резковатой свежестью лосьона для бритья и гвоздично-можжевеловым парфюмом. Моргая и потирая веки с ресницами, я подвинулась, освобождая место мужчине, который сел, прислонившись к спинке кровати. – Ты что, решила проспать последний королевский день? – с улыбкой спросил он. Я прикрыла зевок, пытаясь как можно быстрее начать соображать, но включаться в эту игру у меня без подготовки не получалось, это Джиён, судя по всему, жил запрограммированным на подобное. – Прости, я просто давно не просыпалась так неожиданно… сейчас приду в себя. – Он посмотрел на расстояние между нами, на одеяло, которое я прижала к груди, хотя под ним была в майке. – Если тебе неприятно – скажи, я слезу с твоего неприкосновенного ложа. – Нет, всё в порядке. – Меня же он не касался, так что вовсе не напрягло то, что он разместился рядом. И у меня не было ассоциаций своей постели со своей душой. Странно, а ведь, по сути, наверное, должна быть, ведь к себе я туда тоже ещё никого не пускала, и она была, как верно было только что замечено, неприкосновенной. В смысле, постель. А в душу ко мне забраться, похоже, совсем не трудно. – Почему ты так рано встал? – Не знаю, проснулся. Пытался занять себя чем-нибудь, но сделалось скучно, и я решил разбудить тебя. – Я, жмурясь, подняла на него взгляд, так и не приподнявшись, лишь положив повыше голову, чтобы не уснуть вновь. – Не выспалась? – Понял это Джиён, но отступать не собирался, желая всё-таки окончательно меня раскачать. – Есть немного. У тебя какие-то планы для времяпрепровождения? – Нет, ничего такого. А у тебя? – Вытянув босые ноги, Джиён скрестил их в районе лодыжек, положив одну на другую. Я невольно посмотрела на худые икры, с нормальной мужской растительностью. Он часто ходил в шортах, и я всегда могла видеть это, в отличие от Мино, которого видела лишь упакованным в брюки. Интересно, у того волос на ногах больше или меньше? Господи, что меня волнует с недобранного сна? – После благотворительного ужина мне очень хотелось заставить тебя прокатиться в общественном транспорте, – призналась я, отвлекшись от разглядывания его худощавых коленок. – Ты так далек от людей, что возникает желание вернуть тебя к ним, чтобы ты проникся их присутствием, посмотрел на людей вблизи. Не тех, что ты показывал мне в клубе: пресыщенных, молодых, здоровых и богатых, а обычных, самых разных, спешащих на работу и в магазины, отвозящих куда-то детей, возвращающихся из больниц и с прогулок. – И что бы это дало? – хмыкнул Дракон. – Ты думаешь, что я бы полюбил этот сброд? – Боже, ну почему сразу сброд? – всё-таки поползла я спиной выше, подпихивая под неё подушку. – Потому что я про себя всегда так называю большинство окружающих: толпа, стадо, сырьевая масса – зачем я буду при тебе врать насчет своего к ним отношения? Ты о нем прекрасно знаешь. – Таким образом и я сброд… а кто не сброд в твоём понятии? Только те, у кого есть деньги? – Как быстро ты забываешь. Но те, в клубах – у них полно денег, однако я не помню в себе уважения к ним. – Да, я опять погорячилась, приписав Джиёну излишнюю меркантильность. Деньги для него давно перестали играть главную роль. Как он там говорил? Они всего лишь знак, символ. – Я уважаю ум. Ум и силу. Ненужную храбрость, показное благородство, однобокую принципиальность и принципиальную честность, заводящую порой в тупик, или делающую хуже самому же правдолюбу – всё это я не переношу. Да, я уважаю людей с деньгами, но только тех, что сами их заработали, смогут их удержать, увеличить, отнять у других, если понадобится. А для этого нужны либо ум, либо сила. – Ты недавно сказал, что в некоторой степени уважаешь меня. Но у меня нет подобных качеств. Я последний человек, который смог бы много заработать, и уж точно никогда не смогла бы разбогатеть. – В тебе есть сила. Или ты восприняла это как описание здоровенных мышц и мускулов? Да, ты не поднимаешь сто киллограмов, и не сможешь победить кого-либо в драке. Но назвать тебя слабой нельзя. Иначе почему ты здесь? Почему не в борделе, хотя была похищена именно для работы в нем? Почему ты ещё жива, хотя попала в руки к работорговцам и убийцам? Почему? – Я не знаю, – посмотрев ему в глаза, искренне призналась я. Он открыл рот, чтобы сказать мне что-то, наверняка про какую-нибудь особенность моего характера или ещё что-нибудь, что сбило бы меня с адекватного восприятия действительности, но я пробормотала вперед: – Хотя нет, знаю. Я здесь по твоему желанию, по твоей прихоти и по твоей воле. Неважно, какая я и кто я. Ты так захотел, и пока тебе будет угодно – это будет продолжаться. Потому что ты умный и сильный. – Ты уверовала в то, что всё решается по моему велению? – Джиён вздохнул. – Нет, Даша, сегодня ночью тебе придётся понять, что ты сама определяешь свою судьбу. Не я, а ты. Иногда удобно снять с себя ответственность и взвалить на того, на ком и так много всего. Если тебе так спокойнее, я даже не буду отнекиваться, я за стольким стою, что одним событием больше, одним меньше – мне всё равно. Но лучше бы было, если бы ты поняла, что только тебе решать, в ад или в рай. Ни бог, ни я, ни все мафиози Азии не смогут сделать выбор за тебя. – Ты сказал, что у меня всего один вариант, – напомнила я. – Даже у одного варианта есть тысяча решений. – Джиён спустил ноги с кровати и встал. – Сваришь кофе? – Может, перестанем переводить продукт? Тебе опять не понравится. К чему это? Давай ты сам приготовишь себе кофе, я заварю себе сама чай. – Если я всё сделаю себе сам, и ты всё сделаешь себе сама, то зачем мы друг другу? – прищурился он, сунув руки в карманы цветастых шортов, и, пошевелив в них пальцами, звякнул своими перстнями о ключи и постукал ими о телефон. Хороший вопрос. Я давно им задаюсь. Мне он нужен для того, чтобы вернуться домой, без него я вряд ли сумею, а вот зачем ему я? Для забавы? Иных мотивов нет. – А зачем друг другу люди, которые делают что-то, что не нравится их спутникам? – спросила я, надеясь получить у него какую-нибудь подсказку, помощь для движения в какую-либо сторону. – Ты считаешь, что приятнее и интереснее рядом тот, кто всегда всё делает правильно и удовлетворяет вкусам и потребностям? – мужчина посмеялся. – Не знаю, Даша, не знаю, но могу сказать только одно: в этом твоём вопросе чувствуется отсутствие опыта, неосознанность того, что такое отношения, что такое взаимосвязь. Вот, взять тебя с твоими братьями. Вы любите всё-всё одинаковое? – я покачала головой. – Так что же, вы не выносите друг друга? Нет же, любите. Ты можешь придраться к ним, они к тебе, вы можете поругаться или покричать, но это не сделает вас врагами или чужими, не так ли? – я кивнула. Джиён вдруг закончил неожиданно: – Можешь не варить мне кофе, но тогда я не сяду в автобус. Приподняв брови, я удивилась, что он всё-таки принял это к сведению и готов на эксперимент. Что ж, ради такого, пожалуй, я вытерплю очередную критику к очередной попытке сварить идеальный напиток для Дракона. И, разумеется, он его раскритиковал, после чего я, быстро приняв душ, спустилась во двор, где он ждал меня в машине, и мы поехали к ближайшей автобусной остановке, чтобы Джиён вспомнил, что такое простые обыватели, горожане, подданные короля. Высмотрев самый длинный маршрут чуть ли ни через весь Сингапур, мы погрузились вместе с парочкой пенсионерок, работяг, школьников и студентов, а на следующей остановке, когда внутрь забралась мать с маленьким ребенком, я велела Джиёну уступить им место. Мы встали вдвоём и поехали стоя. Мне было забавно и интересно смотреть, как этот сингапурский монстр, беспощадный злодей и миллионер качается в душном салоне вместе с простыми смертными, и косится на меня так, будто пристрелит в конце пути. – Объясни, зачем уступать старушкам и этим мамашам? – придержавшись за поручень, прошептал мне Дракон. Мы говорили на корейском, которого большинство сингапурцев не знало, но главарь мафии привык чаще говорить доверительно, словно по секрету, поэтому понизил голос. – Дань уважения возрасту и материнству. – Странно, это же такая прописная истина! Почему он и её не принимает? – А за что их уважать? Вот скажи, ты смотришь вон на ту старую развалину, и что ты видишь? – Чью-то бабушку, – пожала я плечами. – И что дальше? Это подвиг? Геройство? А что, если она работала проституткой, которых ты так не любишь? Жила за счет любовников, пока была молодой и красивой, развлекалась, спала за деньги, потом состарилась, не перетрудившись, и теперь едет прикупить себе витаминов в виде фруктов, чтоб поддержать своё здоровье. Я должен ей уступить? Или другой сценарий: лет в двадцать она вышла замуж, чтобы не работать, родила ребенка или двух, занималась ими, не сильно напрягаясь, не любя особо ни их, ни мужа, лишь бы быть ленивой домохозяйкой, до сих пор ещё не вдова, и теперь едет навестить уже подрастающих внуков. За что мне уважать этого человека? За то, что он ничего не сделал и всего лишь пожил подольше меня? Я прожил больше тебя на двенадцать лет, но только потому, что я не отвечаю твоим моральным требованиям, ты считаешь меня ужасным. А что ты знаешь об этой бабуле? – Ты не отучишь меня уступать старикам места, – настойчиво поводила я носом, держась за вертикальную перекладину. Мы с Джиёном ещё немного поприрекались по поводу достойных уважения, после чего переключились на обсуждение проезжаемых нами улиц. За окнами то и дело проскакивало то, что вызывало во мне любопытство, я спрашивала об этом у собеседника, но, как чаще оказывалось, он мало что знал об окружающем его крае. В отличие от Мино, Джиёну было всё равно на ту или иную легенду, историю холма, дворца или ещё чего-то, зато все бизнес-организации, клубы и рестораны он мне перечислял быстро, без запинок, зная о них, похоже, всё, от имени владельца и номера его кредитной карты до лучшего вина, что там могут подать. Где-то через час с лишним мы вернулись к машине и, покатавшись недолго уже на ней, забрели обедать. Официантка сияла нам подобострастной улыбкой, явно зная, кто перед ней, и спешила, как на крыльях ветра, приносить блюда и предугадывать наши желания. В настроении Джиёна я почувствовала перемену, но никак не могла угадать, в какой момент она произошла. Но это случилось ещё в автобусе. Изредка, за всё то время, что я жила у него, он становился вот таким… отстраненным, что ли. Это всего второй или третий раз, когда он перестаёт таинственно ухмыляться, бросать на меня многозначительные взгляды, говорить умные вещи. Просто замолкает и становится таким… даже не выжатым, нет. И не уставшим, хотя что-то от этого есть. Джиён выглядит безразличным, но не пугающе, а слишком по-человечески сдувшимся, как бывает с каждым в конце тяжелой рабочей недели. Кто-то утомляется, кто-то загружается какими-то проблемами, а кто-то, не устав и хорошо отработав, вдруг теряет смысл того, чем занимался до этого все дни. Вот что-то такое я видела и в Драконе. – О чем ты думаешь? – решилась спросить я, чтобы узнать наверняка. – Почему тебе интересно? – сразу же вернулся привычный мне Джиён. Ухмылка и попытка найти в кармане зажигалку. Тщетная. Ха-ха. Прекрати сарказм, Даша, ты вообще пьёшь вино. Уже который день, как аперитив. – Я заметила перемену настроения, и хочу узнать, что её вызвало, – ещё откровеннее сказала я. – Я думал о разнице в возрасте. – Я оценила, сделав уголками губ характерное движение вниз. Да-да, точно, он глубже стал уходить в это равнодушное состояние после того, как произнес, что между нами, мной и им, двенадцать лет. – Ты опять думаешь о времени и о том, что не в силах остановить его или поймать? – Джиён расплылся лениво. – Нет, в этот раз я думаю не об этом. Мне показалось безумно глупым, что я, человек настолько более взрослый, рисуюсь и пытаюсь соответствовать своему возрасту в твоих глазах, хотя обычно дурачусь, как незрелый идиот. Согласись, тебе ведь кажется, что я солидный и выдержанный бандюган, который всегда вот такой? – Я предпочла тотчас занять рот куском красной рыбы, чтобы не отвечать, а иметь возможность рассудить. Джиён покачал головой. – Я ведь не таков. Знаешь, как я себя веду обычно? Матерюсь через слово, никаких вот этих культурных речей не толкаю… я либо быстро и нервно решаю деловые вопросы, либо оттягиваюсь с Сынхёном, Тэяном или другими приятелями, напиваясь и вставая на уши. Или мы наоборот упарываемся травкой и нудим часами, пока не отпустит. Я всё пытаюсь показать тебе себя настоящего, но настоящий я по-прежнему не это. Я задался целью при тебе сдерживаться, и, даже когда меня что-то злит – сдерживаюсь. Я могу это делать и с другими, но не делаю, потому что не хочется, и тогда я могу покричать, наговорить гадостей, послать… А с женщинами я ещё и сплю. Собственно, кроме как за этим процессом они редко меня как-либо видят, я стараюсь их сбагрить побыстрее, чтобы не умереть со скуки. И я вот думаю, почему же мне на самом деле с тобой ещё не скучно? Потому что мы не переспали, и я не потерял интереса, или потому что сам себе дал установку поставить увлекательный спектакль, в котором приятно участвовать? Или есть что-то третье? – То есть, – растерялась я. – Тебе со мной может быть неинтересно, но ты сам себе внушил, что весело, и это становится действительно так? – Он кивнул. – Или всё-таки причиной веселья, действительно, могу быть я… как же узнать, что есть истина? Не переспать же? – напряглась я. – Нет, я подозреваю, что есть другой способ, – Джиён улыбнулся, окончательно отделавшись от того состояния, в которое погрузился в автобусе. – Но не будем об этом. Вот видишь, каким я скучным могу быть? Настолько тошным, что даже сам перестаю понимать, о чем я рассуждаю. – Мне сложнее представить, что ты можешь орать или впадать в истерику, – хихикнула я. – Это возможно? – Возможно, но поверь, этого лучше не видеть, – произнес он так убедительно, что я приняла к сведению. Если человек во вполне благом настроении может приказывать казнить, то на что он способен в гневе? Вернувшись в особняк, мы провели там некоторое время, и Джиён вновь пришёл ко мне, но теперь постучавшись и попросив, чтобы я начинала собираться в клуб, на вечеринку, ведь нам ещё нужно было заехать в салон красоты. Я достала купленные вчера вещи, что превращали меня на вид в профессиональную путану. Но деваться некуда, пусть будет так. Натянув шорты, ботфорты, развратный топ, я была готова. Джиён надел рубашку на выпуск, светлые джинсы и, подав мне руку, повёз меня к мастерам визажистского искусства. Когда я увидела себя в зеркале, то сама обомлела. Это была не я – другая, чужая, незнакомая девушка с огромными блестящими глазами, вокруг которых подводка и темные тени создавали ощущение похотливого взгляда. У меня не могло быть похотливого взгляда! Но эти стрелки, и выведенные брови, затемненные карандашом, и яркие губы – всё смотрелось одновременно вульгарно-призывным и неприступно-гордым. Я не знаю, как удалось создать подобный образ талантливому гримеру, но он произвел впечатление даже на меня. Прическу мне уложили тоже восхитительную. Собственно, волосы оставили распущенными, только придали объём у корней и крупными волнами накрутили, завив концы в естественном стиле. Я и нравилась себе, и казалась отталкивающей, но лучшей оценкой был взгляд Джиёна, который, не сказав ничего, вновь подал мне руку, чтобы я не упала с высоченных каблуков. Я снова стала выше него, но он и не заметил этого. Мы отразились в витрине, когда вышли, и мне в голову откуда-то пришла мысль, что я, как девушка, красивее, чем Джиён, как мужчина. Ещё со школы одноклассницы завидовали густоте моих волос, у меня была, как я сейчас увидела, стройная фигура, а в таком наряде я и вовсе бросалась в глаза. А что же Дракон? Невысокий, для мужчины щупловатый и неприметный, с харизмой в лице, но не более. И всё-таки, он весомее меня, я ничто по сравнению с ним, пусть даже прохожие пялятся на меня, а его и не замечают. Как это всё странно… я и раньше не думала, что внешность определяет судьбу человека, я знала, что главное внутри. – Ну что, ваше величество, – завел мотор Джиён. – Добро пожаловать на бал? – он улыбнулся, а я, пристегнув ремень, почувствовала что-то вроде летящего на землю метеорита, который врежется ночью в мою жизнь.