Были, правда, минуты, когда Балабан боялся не пастырского повеления покинуть резиденцию на святоюрском холме, а обозленных прихожан, которые в последние семь лет трижды выступали, вооруженные дубинками и камнями, из города и с угрожающими криками переходили мостом через Полтву. Спасал господь: в начале Сокольницкой дороги стражники разгоняли толпу, но и тут ни бургомистр, ни архиепископ не потребовали от него ответа. Хотя подговаривал его один проходимец, чтобы поклонился Соликовскому, — не пошел, ждал приглашения. И готов был сделать все, что потребуют от него, лишь бы освободиться от подчинения братству. Но архиепископ приглашения не прислал.
Первый раз выступили братчики Успенской и Онуфиевской церквей, чтобы отомстить за печатника-умельца Ивана Друкаревича, которого Балабан посадил в каземат при церкви Юрия и требовал от него уплаты долгов отца службой в только что основанной крылосской типографии. Кто его знает, может, чахоточный Друкаревич и согласился бы, какая разница, в какой типографии будут печататься книги — братской или епископской, но на третий день заключения он отдал богу душу.
Второй раз стражники спасли Балабана от разъяреных жителей Галицкого предместья. Слуги епископа схватили вечером священника Благовещенской церкви Иоанна, который согласился быть дидасколом-учителем братской школы, и привязали его к царским вратам. Несчастного, измученного, едва живого, Иоанна на рассвете обнаружили прихожане, пришедшие к заутрене.
В третий раз двинулась из Краковского предместья процессия монахов. Это было два года назад. Именно тогда успенские братчики перенесли типографию из школьного здания в Онуфриевский монастырь. Балабан с сотней своих служителей ворвался ночью в типографию. Сломали станок, а монаха — печатника Мину — епископ приказал привязать к телеге и отправить в Крылос, находившийся неподалеку от Галича. Монахов стражники не стали разгонять, но преградили им дорогу.
«Ты убийца — носитель зла и враг добра, — писал Балабану патриарх Иеремия. — Ты поступаешь не как епископ, а как враг божий. Мы отлучим тебя от церкви».
Гедеон не боялся патриарха. Во время каждого богослужения он предавал братство анафеме.
Призывали епископа на суд братчиков. Он ответил тогда горделиво: «Кто меня там будет судить — сапожники, портные, кузнецы, чернь?»
Киевский митрополит велел Балабану прибыть на собор в Брест. Епископ собственноручно избил посланца и на собор не поехал.
Соликовский ежедневно присматривался к кукле Балабана и не дергал ее за шнур. Все шло как нельзя лучше, не следует торопиться; более подвижными были куклы двух других православных владык — Терлецкого и Потия. А совсем недавно архиепископу пришлось делать еще одно чучело — невзрачного сутулого человека с ноздреватым лицом и гнилыми зубами. Он свалял его из конской шерсти.
...Антох Блазий тихо выскользнул из типографии, оставив там в растерянности наборщика, прессовщика и Юрия Рогатинца, и быстрым шагом пошел по переулку мимо королевского арсенала. Глядел на небо и видел след от ангела — бледную, будто дымок, полоску, которая медленно расплывалась в воздухе. Антох свернул к архиепископскому дворцу, посмотрел на окна и увидел: голубь слетел с карниза, стремительно взмыл в небо. Был он теперь подобен святому духу, которого рисуют на сводах церквей. Голубь помахал крыльями в вышине — благословляя богоугодное место, а потом устремился в сторону Юрского собора. Антох пошел следом за ним.
«Исключит меня из братства... Меня — первого основателя братства? По какому праву? И — почему ты, именно ты, а не кто-нибудь другой стал вершить делами братства? Почему не я? Разве у меня не такая же голова, не такие руки, не такая кровь течет в жилах? Кто ты еси, что поднял руку на самого епископа? На православного епископа, только подумать! А меня приравнял к злодеям... Сам ты — преступник, ибо нашу русинскую церковь разрушаешь! Иисус Христос! — вскрикнул Блазий, уверившись в этот миг, что не из-за денег болит его душа, а за веру. — Дева Мария, — разжигал он себя, — да за нее, за веру Христову, святые мученики погибали на виселицах и в темницах... Апостол Павел, тебя же повесили вверх ногами — и ты не раскаялся, не отступил, а я, ничтожная букашка, последовал за богоотступниками, за антихристами!»
Антох даже побежал, так хотелось ему скорее припасть к руке владыки и стать первым слугой и защитником православного епископа.
«Назвал меня злодеем! Да я и стану злодеем, но не ради своей корысти — а для блага святой церкви!» — блеснула вдруг в голове Блазия спасительная мысль, и он побежал, обливаясь потом.