— Свят-свят... — перекрестился патер Лятерна. — Цветок, в котором гнездятся черви!
— Тогда довольствуйся тощей Жолкевской! — захохотала Льонця и пошла. Потом остановилась, оглянулась — патер смотрел ей вслед.
— Я живу на углу Шкотской, отче. Пришли за Льонцей какого-нибудь монаха, гм-м? После обеда, когда высплюсь...
Но уснуть она не могла. Лежала раздетая на топчане, водила рукой по лицу, груди, бедрам, животу — будто слепой пальцами ощущала красоту своего тела — и впервые за долгое время почувствовала, как замирает и щемящей болью полнится душа.
«Цветок, в котором гнездятся черви...» А могло быть совсем по-другому. Могло... Меня, еще маленькую, когда я с мамой выходила на улицу, брали на руки незнакомые люди, любовались и пророчили хорошую судьбу. Мне, когда я уже стала подростком, не нужны были платья из красного шелка с золотистыми воротничками, которые носили шляхтянки, чтобы обратить на себя внимание; я равнодушна была ко всем атласам, адамаскам и золотым цепочкам — в сереньком платье я ходила по городу королевной, и вслед мне летели восхищенные возгласы и завистливый шепот: «Невеста принца, русалка, — божественная сеньорина!» Я стала взрослой, была чистой, как лилия, и никто ближе, чем на локоть, не подходил ко мне, даже изголодавшиеся жолнеры, которые не раз ходили за мной следом, чтобы затащить в темный закоулок, остолбеневали, когда я оглядывалась. И была я бутоном нераспустившейся розы в тот предвечерний час: передо мной остановился опекун венецианских купцов Антонио Массари — смуглый, с черными пылкими глазами, высокий, сильный — и сказал:
— Синьорита Леонидо, красавица... будь моей возлюбленной.
Я ответила:
— Ведь я бедна...
Мне трудно было двинуться с места, но я оторвала ноги от земли, они будто в смоле завязли, и прошла мимо. Но с того дня какая-то неведомая сила водила меня ежедневно по южной стороне Рынка, мимо дома с четырьмя окнами и львом над порталом, держащим в лапах развернутую книгу, и каждый раз видела Антонио — то у ворот, то в окне, но проходила не останавливаясь, будто бы никогда и не встречалась с ним. Однажды он вышел из ворот, преградил мне дорогу и, опустив, как мальчишка, глаза, промолвил:
— Я не спрашиваю тебя о богатстве, синьорита, — только о твоем согласии. Не могу без тебя...
— И запрешь меня в горнице для своих утех... Лучше выйду замуж за бедного и буду своего ребенка носить на руках, чтобы видели все люди. Ведь создана я, сеньор Антонио, для того, чтобы все любовались моей красотой. Это все мое богатство.
Я снова оторвала свои ноги от земли, будто выдернула из густой смолы, и с той поры больше не ходила по южной стороне Рынка, глядела на проходившего Антонио — смуглого, высокого и сильного — из своего окна до тех пор, пока меня, невинную, мать жестоко не обидела.
«Шлендра, на кого засматриваешься?»
Я ничего ей не ответила, даже не посмотрела на мать, потому что могла бы совершить страшный грех — ударить родительницу по лицу. Так мне было тогда больно, словно жгли меня живой на костре, а сейчас мне все равно.
И однажды...
В весенний день 1607 года магистрат приказал жителям Галицкого предместья выйти укреплять валы: по Покутской дороге на Снятын, Коломыю и Галич, приближаясь к Львову, двигалась тьмой-тьмущей орда крымского хана Хаджи-Гирея.
Тогда из Галицкого предместья, которое неоднократно добивалось в магистрате получения городского права, вышли толпой разорившиеся шляхтичи, отставные жолнеры, бедные ремесленники, панские крестьяне и направились к ратуше.
За толпой разъяренных жителей предместья шагала почти половина горожан, выкрикивавших:
— Пусть и патриции укрепляют валы!
Льонця увидела: на галерею ратуши вышел бургомистр Павел Кампиан и воскликнул:
— Чего вы хотите?
Бледнолицый мужчина, и был это не кто-нибудь, а Гануш Альнпек, лечивший больных, вышел из толпы и спокойно произнес:
— На каком основании магистрат принуждает к выполнению повинности людей, у которых нет права на жительство в городе?
Кампиан поднес руку к глазам, он каждый раз так делал, когда видел Гануша Альнпека. Страх перед проказой, которую может лечить только врач Гануш Альнпек, порождал у бургомистра страх перед ним самим. Кампиану пришлось ввести Альнпека в состав совета Сорока мужей, задабривать, просить у него лекарств для профилактического лечения. Альнпек осматривал руки бургомистра, а лекарств не давал; Кампиан прощал Альнпеку резкость, обещал уменьшить налоги — он меньше боялся, когда рядом находился врач. Но этот бунтовщик злоупотребляет его чувством страха — он стал вожаком городской голытьбы!