Проходит сорок пять минут, прежде чем Джованни становится черно-синим, и становится очевидным истинный ужас того, что Маркус перенес от рук своего отца. Мое сердце разрывается из-за него, но с каждой секундой Маркус все выше поднимает голову, а тяжесть спадает с его плеч.
Маркус отходит в сторону, зная, что если он сейчас не остановится, то в конечном итоге убьет его прежде, чем у его братьев появится шанс испытать такое же чувство облегчения. Его глаза сверкают, как рождественским утром, и он спрашивает:
— Кто следующий?
Леви проводит языком по нижней губе, его глаза темнеют от убийственной ярости. Он подходит к отцу и просто смотрит на него, гордо расправив плечи.
— У тебя никогда не было силы, чтобы сломить нас, — говорит он ему. — Ты пытался. Черт возьми, ты правда пытался, но у тебя так и не получилось. Все, что ты сделал, — это позаботился о том, что, когда придет время, мы были более чем способны довести дело до конца. Ты не просто создал солдат, ты превратил нас в оружие, которое можно использовать по первому твоему зову, но каково первое правило игры с оружием, отец? Будь уверен в своей цели и в том, что за ней. Ты всегда был нашей целью, с самого начала, но был слишком занят собой, чтобы понять это.
— Из всего, что ты хотел сказать, парень, — выплевывает Джованни. — Это лучшее, что ты смог придумать? Ты никогда не был достаточно силен для этой жизни. Ты слабак.
Он больше не теряет времени, протягивает руку и освобождает удерживающие его цепи. Джованни тяжело падает на пол, его окровавленное тело растягивается, а Маркус и Роман приближаются с тяжелыми путами. Они надевают их на запястья и лодыжки Джованни, и вот уже Джованни — всего лишь демон с подбитыми крыльями.
Леви устраивается на груди отца, его колени по обе стороны от лица Джованни, и сильные бедра делают невозможным для Джованни отвернуться. И, черт возьми, я не могу сказать, что он когда-либо сидел на мне вот так, но я просто знаю, что легким Джованни угрожает разрыв под его весом.
— Это только твоя проблема, отец, — смеется Леви, вытаскивая короткий кинжал из ножен на боку. — Ты никогда не видел нас такими, какие мы есть, но не волнуйся. Мы всегда видели тебя. — Он наклоняется вперед, кончик ножа скользит по его коже, оставляя кровавый след. — Ты всегда был так слеп к окружающему миру, но слепому человеку не нужны глаза, чтобы видеть.
И в этот момент острие кинжала попадает ему в глаз.
Леви впивается в его глазницу, нож творит свое волшебство, а Джованни кричит, и от этого леденящего кровь звука у меня по коже бегут мурашки. Кровь льется из его глаза, когда Леви перерезает связки и мышцы, прикрепляющие глаз к черепу, и, когда ему наскучивает нож, он отбрасывает его в сторону и заменяет пальцами.
Он вытаскивает глазное яблоко прямо из головы, а его отец кричит, и я клянусь, что Леви даже не слышит этого. Как будто он настолько увлечен своей задачей, что весь остальной мир перестал существовать, и я его не виню.
Проходит мгновение, когда Леви встает и поднимает окровавленное глазное яблоко к свету, его лицо расплывается в улыбке, и гордость появляется на его красивом лице. Он кивает сам себе, как будто полностью удовлетворен, и когда собирается отбросить глазное яблоко в сторону, из горла Маркуса вырывается сдавленный писк.
Леви поднимает на него взгляд и видит его протянутую руку и умоляющее отчаяние в глазах. Леви вздыхает и бросает ему глазное яблоко, и Маркус ловит его в воздухе, прежде чем маниакально ухмыльнуться и сунуть эту чертову штуковину прямо в карман.
— И это все? — Спрашивает Роман, когда Леви встает рядом со мной. Леви кивает, а Роман хмыкает. — Хм, думал, ты будешь наносить удары часами.
Леви пожимает плечами, но в этот момент его глаза вылезают из орбит, и он бросается вперед, прежде чем Роман успевает приступить к делу. Леви присаживается на корточки и срывает фамильные кольца с пальцев отца.
— Они тебе больше не понадобятся, — говорит он с чересчур самодовольным видом. Я не совсем понимаю значение колец, но там, где замешан Леви, я уверена, это просто еще один удар ножом прямо в спину.
Оставив отца на Романа, Леви отходит в сторону, и я наблюдаю, как Роман снимает тяжелые путы с запястий и лодыжек его отца. Ублюдок сворачивается в клубок, держась за усугубляющиеся раны на талии, полученные от Маркуса.
Роман усмехается, глядя на открывшееся перед ним зрелище. — Жалкое зрелище.
Он качает головой, и я практически вижу все комментарии на кончике его языка, но ни один из них не достоин того, чтобы быть озвученным, ничего достаточно сильного, чтобы передать его сильное отвращение. Поэтому вместо того, чтобы разразиться целой тирадой о том, как его отец испортил его жизнь с того момента, как он научился ходить, Роман просто тянется к тяжелой цепи, свисающей с потолка.