Анна открыла глаза. Голова гудела, после ночи, полной бурных эмоций и хмельных страстей. Она с трудом вспоминала вчерашний вечер, но напряг на висках был невыносим. Единственным проблеском памяти был тот момент, когда она сидела на тротуаре и полоскала рот пивом – холодный вкус которого всё ещё ощущала на губах. Её тело казалось скованным, а мысли путались, как расстёгнутая куртка вокруг её плеч.
Кожа ощущала холод от металлической кромки мини-холодильника, в котором она нашла спасение в виде запотевшей бутылки пива. Она взяла её и, несмотря на боль в голове, жадно потянулась к этой простой, но теперь жизненно важной жидкости. Холодный напиток коснулся её губ, и она закрыла глаза, ощущая как холодное пиво медленно омывает её горло, приводя в порядок разбросанные кусочки её мысленного пазла.
Сумочка рядом, телефон и кошелёк на месте – признаки того, что она не утратила всё своё самое ценное. Но красные трусики, которые всегда были символом её сексуальности, исчезли – напоминание о том, что ночь была не просто слепым загулом. Воспоминания начинали прорезаться сквозь туман, но ей было одновременно и страшно, и волнительно. Что именно она натворила? Но вместо стыда её сердце начало биться быстрее, и тело, ещё окутанное дремотой, начало пожирать загадочные воспоминания с томным любопытством.
Всё это было как будоражащая граница между прошлой ночью и её нынешним состоянием. Холодный глоток пива стал символом её возвращения к себе.
Наедине с темной стороной собственного бытия
И вот, когда светлые ночи Санкт-Петербурга ничем не могли осветить ее тяжелые мысли, Анна погружалась в бездну раздумий. Она вспоминала каждый момент того вечера, когда хлипкий дождь стал предвестником её мучений. Как тепло капель на её лице сменилось ненавистным холодом. Смешанные эмоции захлёстывали её: на грани истерики ей хотелось одновременно кричать и замолкнуть навсегда. Все воспоминания мелькали в ее голове, раскручивая клубок внезапного ужаса, обескураживающих прикосновений и слов, которые как ножи врезались в душу.
Волнение то и дело накатывало волнами, заставляя сердце стучать быстрее, а руки дрожать. Эта душевная тяжесть, беспокойные томные эмоции, растянувшиеся нежеланной близостью, превращались в горечь и отчаяние. "Как могла я допустить это?" – крутилось в ее сознании сансара нескончаемых вопросов и неутешительных ответов.
Её взгляд безжизненно блуждал по комнате, цепляясь за случайные предметы – вазу с искусственными цветами, кресло в углу, постельное белье, измятое в бессонных мучениях. Ощущение томительной пустоты и подавленности затопили её, заставляя неумолимо убеждаться, что реальность этой ночи была жестокой и безжалостной.
Неоспоримая тьма впитывала её - и она знала, что выхода здесь нет. Что вся яркость летней ночи могла лишь служить иллюзией, за которой скрывались глубокие и необратимые травмы, наполняя её горечью и отчаянием, оставляя наедине с темной стороной собственного бытия.
Звук капающей воды во мраке наполнял комнату, погружая её в ещё большее оцепенение. На потолке, словно на экране кинотеатра, вновь возникли образы её мучений. В тусклом свете уникальные черты каждого мужчины вспыхивали, сменяя друг друга. Обидчик, с отвратительной вонью изо рта и отталкивающим, лишённым мужского достоинства обликом, навязывался снова и снова. Но злость и ненависть, которые перехватывали её дыхание, начинали перемешиваться с глубоким и горьким сожалением, как только образ насильника превращался в лик Семёна. Его глаза, когда-то такие любимые, теперь смотрели на неё с презрением. Если бы он не предал её, не отвернулся в самый важный момент, всё могло бы быть иначе.
Образ Артёма, холоднокровного наблюдателя, ещё больше отравлял её воспоминания. Он стоял в её воспоминаниях, как наблюдатель трагедии, отвернувшийся в самый решающий момент. Томные, почти сладостные эмоции смешивались с горечью её осознания. Её фантазии становились всё более яростными: она видела себя как маньяка, окровавленного, с зловещей улыбкой на лице. Она ненавидела мужчин за их слабость и предательство, за их способность причинить боль и оставлять следы, которые никогда не заживут.
Каждая новая капля воображаемой крови усиливала её волнение, заставляя её раздумывать о том, как далеко она может зайти, находясь на грани собственной безумной реальности и окончательной мести. И всё же, несмотря на всю эту ненависть, далеко в глубине её души мерцала искра надежды: могла ли она когда-нибудь простить и забыть? Этот дуализм мыслей терзал её, оставляя её разорванной между жаждой возмездия и желанием обрести покой.