Парни только сильнее смеялись, разыгрывая представления и насмешками подкатывая к её словам.
— Пошла отсюда, дура! — выкрикнула одна из девушек, явно раздражённая.
— Да заткнись ты, овца, — Анна безразлично улыбалась, даже немного глумливо.
Её попытки вести диалог оборачивались ещё большой распаленной толпе. Один из парней швырнул в её сторону пустую банку из-под пива, за ним последовала целая серия жестяных емкостей, которые летели к ней как град.
Анна не успела уклоняться, она была уже на полпути в неизбежный разгром. Кто-то из девушек, проходивших мимо, решила вмешаться, не выдержав зрелища.
— Придурки, — закричала она, пытаясь пробиться сквозь толпу. — Видите же, она под веществами, ей надо помочь!
Но Анна была настолько разъярена и в состоянии транса, что не оценила попыток альтруизма.
— Да пошла ты, тоже! — обозлено прокричала Анна, взгляд её блуждал, но боль и ненависть сквозили во всём её облике.
Девушка, пытавшаяся помочь, отпрянула назад, столкнулась с реальностью и многозначительно вскинула руки.
— Не стоит рисковать из-за неё, — шепнула она кому-то из своих подруг и развернувшись, ушла, уверенная в своем решении.
Кто-то крикнул из толпы.
— Кончай с ней! Что сумасшедших никогда не видели?
Парни остановились, но насмешки оставались. Они взяли гитару, оставив Анну наедине самим с собой.
Вот и поговорили
Анна стояла на распутье, её мысли метались, как шальные пули в ночи. Разрываясь между чувством вины и влечением, она просто брела по улицам Петербурга, не замечая ни людей, ни зданий, мимо которых проходила. Казалось, все её существо было охвачено каким-то внутренним пожаром, и глубоко внутри бурлило то самое неутолимое желание, от которого она так старалась избавиться. В отчаянной попытке найти хоть какое-то прибежище, Анна зашла в летнее кафе, села на стул, надеясь, что спокойная атмосфера кафе поможет ей прийти в себя.
Она достала из сумочки дневник "Милого маньяка". Его страницы, полные тайн и страстных воспоминаний, были единственным, что могло хоть немного вернуть ей собранность. Листая записи, она ощущала исходящую от них некую магнетическую силу — каждое слово, описывающее их прошлые встречи, вызвало дрожь в её теле. Эти строки были обжигающе откровенны, и их грубая пошлость заставляла её одновременно краснеть и чувствовать глубокое удовлетворение, словно она касалась какой-то запретной истины своей души.
Анна пролистывала страницы дневника, наполнявшего её сознание нарастающим севером сюрреализма. Почерк на страницах стал меняться — сначала был аккуратным и чётким, но со временем становился суетливым, хаотичным, словно атакованным самой сущностью безумия. Её глаза скользили по строкам, и она чувствовала, как синяя чернильная река, текущая по бумаге, затопляет её сознание.
Каждая фраза была как крик души, вырванный из сердца автором, измученным мыслями о своих жертвах. В нем были описаны любовные эмоции, завораживающие своей глубиной и силой. Но между этими страстными признаниями были и другие строки — грубые, почти пошлые, едва уловимо садистские. Эти резко-острые тексты были полны жгучего желания и темных фантазий, которыми делятся лишь на анонимных порно форумах. Анну пугала и одновременно притягивала эта манящая бездна, она чувствовала, как её разум на грани, но вырваться из этого течения было невозможно.
С каждым новым словом, её тело откликалось волнением и страхом. Не было силы, способной заставить её отбросить дневник в сторону, ведь в этих строках, несмотря на жуткий подтекст, была своя странная красота, граничившая с безумием. Её поразила мысль: что, если она начнёт терять собственную идентичность, как это, кажется, произошло с автором дневника?
«Она была моей ласковой феей, светом среди моего мрака, но тьма внутри меня захлёстывала всё светлое в её образе. Моё мышление, как наслоение безумия на безумие, путалось и скользило по острым краям разума, превращая её в объект как поклонения, так и разрушения. Не могу точнее выразиться, но её присутствие в моих мыслях напоминало острие ножа, который я так часто держал в руках. Чувствовал его холодный металл, его силу и беспардонное провидение сквозь плоть.
Её кожа, эта белоснежная гладь, которой я восхищался, вызывала у меня желание оставить след, вырезать свой осадок на ней. Каждая гладкая поверхность её тела манила, умоляла о деформации, о прикосновении, которое нарушит это совершенство. Желание взять её и сделать своей, осквернить эту нежную плоть, придавая ей иную форму, было подобно огню, выжигающему мои внутренности.