Мао пришел в восторг: миссия Джорджа Маршалла лишний раз подтвердила безошибочность его интуиции! От войны маятник вновь качнулся в сторону политической борьбы. В февральской директиве 1946 года Мао подчеркивал: «Очень скоро наша партия войдет в состав правительства». О войне можно забыть. Теперь, говорил Мао, главная задача КПК заключалась в том, чтобы избавиться от синдрома «закрытых дверей», заставлявшего многих товарищей «сомневаться в том, что настала новая эра — эра мира и демократии».
Вечером того же дня Мао устроил банкет в честь Джона Родерика, журналиста Ассошиэйтед Пресс, первого иностранного репортера, которого он видел за долгие месяцы. Придя в прекрасное расположение духа, Мао без устали превозносил Трумэна, чьи инициативы «внесли огромный вклад в дело укрепления китайско-американской дружбы». Родерика поразило магнетическое воздействие Мао на окружающих, его «уверенная, авторитетная и едва ли не высокомерная манера держаться». Такая личность, подумал американец, обратит на себя внимание в любой толпе, его окружает та же аура власти, что «исходила от Александра Македонского, Наполеона и Ленина».
Увы, «закрытые двери» так и не раскрылись. Чан Кайши оказался не готов претворить в жизнь принятую конференцией резолюцию, а США были не в состоянии заставить его сделать это. Интуиция все-таки подвела Мао.
Однако благодаря энергии Маршалла переговоры тем не менее продолжались. В конце февраля стороны с изумлением обнаружили, что им удалось достичь соглашения по вопросу создания общенациональной армии — даже в лучшие времена единого фронта это представлялось совершенно немыслимым.
Несмотря на прогресс в ходе переговоров, вскоре появились первые признаки замедления мирного процесса.
В марте Уинстон Черчилль произнес в Фултоне ставшую знаменитой речь о «железном занавесе». Начался затяжной период обострения отношений между Советским Союзом и США. Пока советские воинские части покидали Маньчжурию, Чан Кайши убедил Белый дом в том, что, если на их место не придет армия Гоминьдана, весь Северо-Восточный Китай окажется во власти коммунистов. Почти уверенный в скорейшем политическом урегулировании конфликта между двумя партиями, Мао поначалу воспринял действия генералиссимуса как попытку усилить свою позицию на переговорах. Но 16 марта, убедившись в том, что войска националистов уже продвигаются на север, он вновь возвратился к мысли о неизбежности военного столкновения. Неделей позже Линь Бяо получил приказ начать контрнаступление — вне зависимости от того, как такой шаг скажется на переговорах. 18 апреля Красная армия заняла Чанчунь, а через десять дней ее части вступили в Харбин.
Борьба за Маньчжурию, таким образом, началась. Правда, до войны — в полном значении этого слова — дело пока не доходило. На протяжении целого месяца Мао требовал от военачальников ни в коем случае не открывать огонь первыми: пусть нападают гоминьдановцы.
«Чан Кайши ведет активную подготовку к широкомасштабной гражданской войне, — писал он 15 мая в директиве ЦК, — но США его действия не одобрят. Задача партии — предотвратить или хотя бы оттянуть вооруженный конфликт». Последние надежды на это исчезли у него через две недели. ЦК КПК заявил, что миссия Маршалла закончилась полным провалом. При поддержке США «Китай оказался во власти гоминьдановского террора».
Уже в июне разгорелись ожесточенные боевые действия. Месяцем позже пламя гражданской войны охватило весь Центральный и Северный Китай.
Оглянувшись назад, Мао мог бы сказать, что год для него был полон трагических неудач.
Его власти в партии ничто не угрожало. Для всей КПК, как и для миллионов являвшихся ее фундаментом крестьян, Мао оставался «спасительной звездой», «красным солнцем Востока». Товарищи по партии могли, конечно, за его спиной недоумевать по поводу неожиданных зигзагов политики: война, мир, опять война, однако открытый вызов не решался бросить никто. Мао стал незаменимым лидером, символом светлого коммунистического будущего страны.
Отсутствие опыта общения с великими державами, одна за другой совершаемые на протяжении года ошибки мучили Мао и заставляли его испытывать чувство глубокого унижения.
Чан Кайши, стоявший во главе признанного мировым сообществом правительства, в течение пятнадцати лет осваивал тонкую науку управления и строительства отношений с другими странами. Мао же всю свою жизнь вел повстанческую борьбу. Он никогда не был за границей, ни разу не встречался ни с кем даже из советского руководства. До прибытия в Китай «миссии Диксона» ему не приходилось иметь дела с официальными лицами Запада. Наивная вера в то, что американцы заставят Гоминьдан пойти на компромисс, отзывалась в Мао болью и двадцать лет спустя. И после победы над Чан Кайши он весьма настороженно подходил к вопросу об установлении дипломатических отношений с Западом.
Уверенность в себе вернулась к Мао лишь тогда, когда ареной соперничества великих держав стала Европа, когда советские войска покинули Маньчжурию и сквозь густой туман внешнеполитических метаморфоз вновь проступили хорошо знакомые проблемы Китая. Иметь дело со старым противником на известной до пяди равнине Центрального Китая — что может вселить более острое осознание собственных сил? Директивами Центрального Комитета Мао возвращал к жизни надежные, проверенные в боях принципы, которые были столь эффективны в Цзянси и в борьбе с японцами: глубокое заманивание, удары по наиболее слабым местам противника. «Отступить, чтобы сохранить силы, — это не только естественно, это необходимо, — сказал Мао своим коллегам летом. — В противном случае о победе нечего и мечтать».
Весной следующего года, когда угроза нависла уже над Яньанью, переводчик Ши Чжэ растерянно спросил Мао, как можно избежать сдачи города врагу. Мао рассмеялся в ответ: «Не будем совершать глупости. Зачем же нам избегать этого? Чан считает, что стоит захватить берлогу, как медведь окажется в его руках. На деле же он все потеряет. Еще в древности говорили, что нельзя получать, не давая ничего взамен, это — неуважение к ритуалу. Чан получит Яньань, а отдаст нам весь Китай».
Через два дня, на рассвете 18 марта 1947 года, Мао и другие члены ЦК в сопровождении охраны выедут из Яньани на север.
Антракт закончился. Сцена для окончательной битвы была уже готова.
ГЛАВА 12
БУМАЖНЫЕ ТИГРЫ
Конфликт, сотрясавший Китай с лета 1946-го по весну 1950 года, ни в коей мере не походил на те схватки и войны, которые Мао вел ранее. В Цзинганшани, в Цзянси и на северо-западе целью Красной армии было защитить и обеспечить жизнедеятельность советских, районов. В Яньани задача состояла «на семьдесят процентов из увеличения численности личного состава, на двадцать процентов — из борьбы с Гоминьданом, и на десять — из организации отпора Японии». Теперь же перед Мао впервые встала проблема не подчинения себе сельских районов страны, но обеспечения власти в городах — гигантских аккумуляторах силы пролетариата, откуда коммунисты были жестоко вытеснены двумя десятилетиями раньше.
Девять месяцев Красная армия, переименованная теперь в Народную Освободительную Армию (НОА), была вынуждена сдавать свои позиции. В Маньчжурии, где Чан Кайши разместил свои отборные силы, коммунисты потеряли почти все завоеванное, сохранив за собой лишь расположенный неподалеку от границы с Советским Союзом Харбин. С огромным трудом созданные базы в Эюйвани оказались в руках националистов, которые установили свой контроль и над пограничными территориями провинций Шаньси, Хэбэй, Шаньдун и Хэнань. В декабре 1946-го уверенный в незыблемости своей власти Чан Кайши пообещал Маршаллу, что к осени следующего года военная угроза со стороны коммунистов будет полностью нейтрализована. Публично он объявил об этом после падения Яньани. Предупреждения американцев о том, что отступающая армия вовсе не выказывает никаких намерений сложить оружие, остались без внимания.
Стратегия генералиссимуса заключалась в захвате важнейших городов и железных дорог к северу от Янцзы и продвижении в глубь сельскохозяйственных районов. Власть в деревнях передавалась в руки полиции. Мао издал строжайший приказ, запрещавший войскам НОА вступать в бой с гоминьдановцами без стопроцентной уверенности в своей победе: