Мао же сделал из войны в Корсе совершенно иные выводы. То, что плохо вооруженные китайские «добровольцы» смогли остановить великолепно подготовленную американскую армию, лишь подтверждало: исход войны определяется не оружием, а силой духа.
«Мы добились замечательной победы, — воскликнул он осенью. — Что ж, мы померялись силой с американской военщиной. Если вам не приходилось иметь с нею дело, то она в состоянии привести в страх… Но теперь мы знаем, что империализм США не так и страшен. Сейчас китайский народ организован, и его уже не возьмешь на испуг. Тот, кто его рассердит, в полной мере испытает на себе силу его гнева».
Стремление Мао к быстрым результатам было лишь частью более широкого стратегического замысла. Теперь, когда Китай «поднялся во весь рост», Мао требовалось вернуть стране былое величие. Корея, как и Вьетнам на протяжении веков были вассальными придатками могущественной империи. Вступив осенью 1950 года в войну, Китай преследовал цель не только не допустить установления у себя под боком враждебного, проамериканского правительства. Вопросы национальной безопасности требовали возвращения стране статуса сюзерена. По этой же причине Мао направлял военных советников и к Хо Ши Мину — Вьетнам тоже должен был вернуться в лоно великой империи.
По окончании войны в Корее США перестали быть для Мао единственным «бумажным тигром». Громадные перемены произошли и в его отношении к Советскому Союзу. Предотвратив падение Северной Кореи, Китай фактически спасал Москву. Кремлевские наследники Сталина смотрели теперь на восточного соседа с большим уважением и некоторой опаской. Если немощный Пекин мог действовать с подобной решительностью, то чего России ждать от него в будущем, когда он окрепнет? Для Мао уже не существовало авторитета Советского Союза. СССР не только проявил свое коварство, втянув Китай в конфликт, от которого сам предпочел держаться в стороне.
Однако внешне ничего не изменилось. Для восстановления экономики Китай отчаянно нуждался в помощи Москвы. В обстановке холодной войны ему просто не к кому было больше обратиться. Но семя пренебрежения Мао уже бросил в почву.
В войне Китай потерял двести пятьдесят тысяч ранеными и сто сорок восемь тысяч убитыми, среди которых был и старший сын Мао — Аньин.
Вернувшись пятью годами ранее из Москвы, Аньин работал с крестьянством, а затем на пекинской фабрике, где стал вторым секретарем партийной организации. Осенью 1950 года, с согласия отца, он отправился в Корею. Пэн Дэхуай отказался выполнить просьбу Аньина о зачислении в пехотный полк — это было слишком опасным — и оставил его при себе в качестве знающего русский язык офицера связи. 24 ноября 1950 года, менее чем через пять недель после начала операции, расположенный на заброшенном золотом прииске штаб Пэн Дэхуая подвергся американской бомбардировке. Сам Пэн и большая часть его подчиненных успели укрыться в тоннеле, Аньин же вместе еще с одним офицером остался в деревянной хибаре, куда прямым попаданием угодила зажигательная бомба.
Вечером Пэн Дэхуай направил Мао телеграмму о гибели сына, в которой предложил захоронить погибшего на поле боя, как и других павших в Корее солдат. Получив это известие, секретарь Мао Е Цзылун тут же связался по телефону с Чжоу Эньласм, а тот после краткого совещания с коллегами дал согласие на похороны. Мао решили пока ничего не сообщать.
Вот почему, когда тремя месяцами позже Пэн при встрече в Пекине покаялся, что не смог уберечь его сына, Мао будет поражен жестокой новостью. Сына больше нет. «Он сгорбился, — вспоминал позже Пэн, — руки тряслись так, что не могли зажечь спичку. Несколько минут мы просидели молча. Затем Мао поднял голову. «Ведя революционную войну, — проговорил он, — всегда платишь какую-то цену. Аньин стал одним из многих тысяч… Не стоит относиться к нему как-то иначе лишь потому, что он был моим сыном».
Революция действительно требовала жертв: в 1930 году вместе с Ян Кайхуэй погибла приемная сестра Мао Цзэцзянь, младший брат Цзэтань был убит в стычке с националистами в 1935 году, второй брат, Цзэминь, пал от руки синьцзянского милитариста Шэн Шицая в 1942-м. Другой сын, Аньцин, страдал умственной неполноценностью. Дочери Ли На и Ли Минь находились под сильнейшим влиянием Цзян Цин, и это беспокоило Мао все больше.
Взаимоотношения Мао с Аньином никогда не были простыми и безоблачными. Требовательный отец настаивал на том, чтобы дети его являлись примером для окружающих и ничем не выделялись из своих сверстников. Телохранитель Ли Иньцяо вспоминал сказанные им Аньину слова: «Тебе не повезло, ты — сын Мао Цзэдуна!» По возвращении Аньина в Китай отец стал ближе, роднее, С его потерей оборвалась еще одна будившая в Мао нормальные человеческие чувства струна.
Потоки крови, пролитой во время становления Народной Республики, не иссякли и с окончанием войны в Корее. Последовавшие за нею политические и экономические кампании вносили в скорбный список все новые и новые имена.
Весной 1950 года Мао призвал партию отдать все силы утверждению коммунистических норм жизни на обширных территориях Центрального и Южного Китая, где проживало более трехсот миллионов человек. Первым шагом в этом деле должно было стать «установление социального порядка», то есть «полное уничтожение бандитов, шпионов, местных тиранов и деспотов» наравне с секретными агентами националистов, «распространявших антикоммунистические слухи, занимавшихся экономическим саботажем и убийствами партийных работников». Определенные основания для таких обвинений у Мао имелись. В течение 1950 года в сельских районах страны были убиты более трех тысяч чиновников, собиравших с крестьян продовольственный налог.
Первоначально наведение порядка планировалось постепенным и осторожным, наказанию должны были подвергнуться лишь отъявленные злодеи и признанные главари, к обманутым массам, недовольным новым режимом, партия могла проявить милосердие.
Но война в Корсе изменила все. По всему Китаю прошли многотысячные антиамериканские марши. В центре Пекина были установлены два гигантских чучела небритых, с позеленевшими от злобы лицами Трумэна и Макартура, тянувших обагренные кровью руки к Китаю. Многие жители страны слали на фронт небольшие посылки с трогательными посланиями: «Я сберегла этот кусок мыла для вас, чтобы вы могли выстирать забрызганную кровью врага форму и вновь пойти в бой». В фонд победы рабочие перечисляли часть заработка, крестьяне клялись увеличить производство зерна и мяса и отправляли армии излишки продовольствия.
Своя роль — негативная — была отведена и иностранцам. Много лет прожившему в Китае итальянцу предъявили обвинение в попытке покушения на жизнь Мао во время военного парада 1 октября. Суд признал несчастного вместе с его соседом по дому виновными в организации шпионажа в пользу США, после чего двух мужчин возили по Пекину в открытом джипе, а затем расстреляли в парке у Храма Неба. Двое других, итальянский священник и француз, владелец книжного магазина, оказались за тюремной решеткой как соучастники. То, что никакого заговора не существовало и все дело было чистейшей воды фикцией, не имело значения. Партийная «Жэньминь жибао» («Ежедневная народная газета») из номера в номер публиковала судебные отчеты, что помогало обосновать дальнейшее ужесточение порядков.
Масла в огонь подлили и последовавшие затем утверждения, будто во время войны США использовали в Корее бактериологическое оружие, а пленных китайских солдат отправляли на ядерный полигон в Неваду, чтобы испытать на них поражающий эффект атомной бомбы. В самых удаленных уголках Китая население негодовало и возмущалось бесчеловечной жестокостью американцев. Те же, кто не пылал ненавистью, немедленно заносились в списки неблагонадежных.
Кампания по подавлению контрреволюционной деятельности подняла температуру и без того накаленной атмосферы до предела. Всего за полгода были расстреляны либо доведены до самоубийства около семисот десяти тысяч человек, обвиненных в связях с Гоминьданом.
По меньшей мере полтора миллиона сгинули в специально построенных лагерях, где проводилось так называемое «перевоспитание трудом».