Событиями дирижировал сам Мао, непрерывно рассылавший директивы с точными указаниями того, что нужно делать. Так, в январе 1951 года, когда в активности масс наметился определенный спад, он настоял на том, чтобы смертные приговоры приводились в исполнение без всякого промедления: «Если проявить слабость, нерешительность и излишнюю мягкость по отношению к нашим заклятым врагам, то это обернется катастрофой». Однако через два месяца он решил нажать на тормоза: «Торопливость несет в себе наивысшую опасность. Какая разница, казнить контрреволюционера сегодня или завтра. Но… необоснованный арест или приговор дадут обратный эффект». В мае Мао предложил откладывать исполнение приговора, поскольку «многочисленные казни лишают нас источника дармовой рабочей силы». Прошел еще месяц, и кампания разгорелась с новой силой. «С целью сохранения общественного спокойствия, — заявил он, — приговоры должны приводиться в исполнение немедленно».
Резкий сдвиг влево произошел и в проведении земельной реформы.
Последняя установка Мао требовала «избегать преждевременного разрешения назревавших конфликтов». Едва ли не в каждой китайской деревне находились один-два помещика, которых разъяренная толпа с пристрастием судила на массовых митингах, а потом тут же убивала — вместо того чтобы публично казнить позже. К концу 1952 года, когда реформа была завершена, в стране таким образом расправились с миллионом землевладельцев и членами их семей, но и данная цифра представляется далекой от реальности. Фактическое число жертв, видимо, в два или три раза выше. За три года, прошедших с момента образования КНР, класс землевладельцев, составлявший большую часть китайского общества со времен династии Хань, просто перестал существовать.
В отличие от практики, бытовавшей в Советском Союзе, Мао настаивал на том, что ведущая роль в подобных кампаниях принадлежит не органам безопасности, а народу. Довод у него был тот же, что в 1927 году в Хунани или в 1930-м в Цзянси: крестьяне, обагрившие руки кровью своих притеснителей, окажутся куда более преданными делу революции, нежели сторонние наблюдатели.
Еще более грандиозная задача стояла перед партией в городах. По словам Мао, там было необходимо «вычистить остатки той нечисти, что сохранилась от прогнившего старого режима».
С этой целью осенью 1951 года он провозгласил начало новых движений: «трех против» (против коррупции, бюрократии и против чрезмерных затрат материальных средств), целью которого было «предотвратить разложение… кадровых работников»; «пяти против» (против взяточничества, неуплаты налогов, мошенничества, растрат и утечки государственных секретов), направленное на борьбу с классом капиталистов, чьи «засахаренные стрелы» несли наибольшую опасность обществу. Третьей кампанией стало очередное «движение по исправлению стиля», скопированное, по сути, с яньаньского «чжэнфэна» и призванное изменить образ мыслей городской интеллигенции, в первую очередь тех, кто обучался на Западе. В новом обществе должно царить единомыслие, в котором нет места различным буржуазным идеям.
И вновь главными действующими лицами становились не государственные или партийные органы, а те самые мужчины и женщины, против кого новые чистки направлены — не считая, конечно, «широких народных масс, обеспечивающих повсеместное проведение политики партии в жизнь. В «трех» и «пяти против» рабочие обличали своих директоров, кадровые партийные работники — друг друга, детей поощряли доносить на родителей, жены не щадили своих мужей. Активисты движений создавали «ударные группы охоты на тигров», которые тащили фактических и предполагаемых виновных на суд масс.
В стране установилась удушливая атмосфера террора. Мао объявил, что уличенные в незначительных ошибках и прегрешениях подлежат критике и перевоспитанию в трудовых лагерях, в то время как «для злейших врагов расплатой за содеянное будет смерть». Многие не выдерживали психологического давления. «Три» и «пять против» унесли несколько сот тысяч жизней, а с занимавшихся «незаконной» деятельностью частных компаний было взыскано штрафов примерно на два миллиарда долларов США — сумму по тем временам немыслимую. Выжившие получили наглядный урок заботы партии о народе.
Буржуазия, объяснял летом 1952 года Мао, уже не может считаться союзником пролетариата, она стала объектом непримиримой борьбы рабочего класса.
Подход к интеллигенции был иным. Ей предстояло очиститься от буржуазной идеологии, в особенности от вредного поветрия индивидуализма, от проамериканизма, объективизма и забыть о «пренебрежении к человеку труда». На общих собраниях критики и самокритики эти слова повторялись снова и снова. Любое проявление свободомыслия расценивалось как «несогласие с идеями Мао Цзэдуна» и жестоко каралось.
Мао удалось поставить города под полный контроль партии — вне зависимости от войны в Корее. Произойди эти события в мирное время, список их жертв вряд ли стал бы короче. Сломить скрытое сопротивление помещиков, капиталистов и высокопоставленного чиновничества все равно было необходимо. Вовсе не война явилась причиной введения жесткой прописки, обязательной. регистрации в полиции и усиления системы общественной безопасности, занятой составлением подробнейшего досье на каждого, но вооруженный конфликт в Корее значительно облегчил стоявшую перед партией задачу.
Участие в нем НОА вернуло народу забытое ощущение национальной гордости, новую власть были вынуждены теперь уважать даже те, кто раньше не испытывал никакой симпатии к коммунистам. Героические жертвы, понесенные на поле боя, помогали Мао объяснить крайние меры, к которым он прибегал во внутренней политике.
Внешняя угроза со стороны Америки способствовала постепенной трансформации общества, она давала Мао возможность более быстрыми темпами двигаться вперед. К осени 1953-го, через четыре года после образования КНР, ценой по крайней мере двух миллионов жизней созданный Мао режим стал куда более прочным, чем казалось из Шицзячжуана. Там, перед выездом в покоренный Пекин, по собственному признанию Мао, он вместе с Чжоу Эньлаем ощущал себя «студентом, отправлявшимся в столицу держать императорский экзамен».
Первый зачет был уверенно сдан. Выраженная в человеческих жизнях цена успеха значила не так уж много.
ГЛАВА 13
УЧЕНИК КУДЕСНИКА
Мао никогда не был силен в экономике.
Обзоры, которые он составлял в Цзянси в начале 30-х, говорили главным образом о классовой борьбе в деревне, но не о динамике сельскохозяйственного производства. Даже ставя перед собой цель показать рыночную жизнь небольшого торгового городка, Мао не шел дальше утомительного перечисления местных товаров, пусть детально составленного, но демонстрировавшего полное непонимание экономических причин взлетов и падений крестьянского хозяйства.
Десятилетием позже, в Яньани, предложенная им платформа «новой демократии», кое-как отвечавшая политическим нуждам единого фронта и войны против японских захватчиков, предусматривала создание смешанной экономики с преобладанием капиталистических элементов. Два нововведения, которые коммунисты предприняли в сфере производства в начале 40-х годов — организация кооперативов и движение за самообеспечение в Красной армии, — тоже были продиктованы политическими соображениями. Первое означало шаг в сторону от индивидуальных крестьянских хозяйств к коллективному труду, второе ставило целью облегчить бремя, которое армия взвалила на плечи гражданского населения. Эти начинания не оказались забытыми и в Народной Республике. Когда НОА зимой 1951 года заняла Тибет, главной заботой Мао была способность армии обеспечивать своих солдат достаточным количеством продовольствия. В противном случае, предупреждал он, подчинить Тибет не удастся: местное население рано или поздно поднимет бунт.
Значение, которое Мао придавал «опоре на собственные силы», явилось продуктом его оставшегося, по сути, крестьянским мировоззрения, подтвержденного опытом выживания в «красных зонах», находившихся под постоянной угрозой полной блокады. Его символом веры была экономическая автаркия — как на провинциальном, так и на национальном уровне. Вся предыдущая история учила Китай тому, что зарубежные страны могут выступать только в роли эксплуататоров, а посему имеет смысл держаться подальше от них. На протяжении всего периода его правления внешняя торговля сводилась к минимуму. Займы Китай брал лишь у Советского Союза, да и то в строго ограниченных количествах. Когда в 1949 году Москва предложила Пекину кредит в триста миллионов долларов сроком на пять лет, мировое общественное мнение приписало скромность этой суммы скаредному характеру Сталина. Мао же с облегчением вздохнул: долг страны будет в конечном счете не столь большим.