Отсюда следовало, что рабочие в Китае должны иметь право на забастовки: «Это поможет разрешить противоречия между государством, директорами заводов и массами». Пусть студенты выходят на демонстрации: «Ничего страшного, мир полон противоречий».
Таким образом, к концу 1956 года оформились два важнейших элемента кампании «ста цветов»: движение, призванное сделать партию более чуткой к мнению масс, и некоторое ослабление тотального контроля с целью дать выход недовольству общества. Нерешенным оставался лишь один вопрос: время начала кампании. Мао предлагал лето следующего года.
И тут появился новый фактор.
Некоторые молодые литераторы, вдохновленные процессом начавшейся либерализации культурной жизни, набравшись смелости, решили проверить, сколь далеко простирается терпимость партии. Консерваторов их действия привели в ярость. 7 января 1957 года группа политработников НОА опубликовала в «Жэньминь жибао» письмо, где выражала резкое возмущение приверженностью традиционным литературным жанрам в ущерб принципу социалистического реализма. Напрочь забытым, предостерегали авторы, оказался и тезис Мао о том, что искусство должно быть поставлено на службу политике. Захлестнувший прессу поток восторженных откликов на публикацию свидетельствовал: взгляды армейских ценителей литературы получили широкую поддержку общества.
Видя, что поставленные им цели подверглись искажению, Мао, как обычно, встал на дыбы.
Его публичная реакция была достаточно сдержанной. Через пять дней после публикации письма он направил в редакцию журнала «Шикань» («Поэзия») подборку своих написанных в классическом стиле стихов. Такой шаг Мао ненавязчиво дал литературоведам в погонах понять: традиционные формы по-прежнему имеют право на жизнь.
Перед более привычной аудиторией Председатель позволил себе быть прямолинейным. Чуть позже на совещании партийных работников он заявил, что военные критики все перепутали. Свободы вовсе не слишком много — ее чересчур мало. В Китае должны открыто печататься труды противников марксизма, к примеру, статьи Чан Кайши, ведь «если не прочитать ничего из им написанного, то и противопоставить ему будет нечего». Тираж «Цанькао сяоси» («Новости для справок») — сборника новостей западных информационных агентств, закрытого издания для узкого круга высших чиновников — следует увеличить в сотни раз, чтобы общество имело представление об образе мыслей империалистов и буржуазии. Пусть писаки типа Лян Шумина свободно выражают свои идеи: «Коли в животе у них скопились газы — дайте им выпустить их! Только тогда человек сможет определить, насколько приятен этот запах… Кто, почувствовав вонь, захочет остаться рядом?»
Никакая изоляция недопустима, провозглашал Мао. Намного разумнее сделать массам «прививку» чуждых идей, это только закалит их политический иммунитет. Наш принцип должен быть один:
«Правда всегда противостоит фальши и кристаллизуется в борьбе с ней. Прекрасное противостоит уродству, и борьба с ним делает его еще более неотразимым. То же самое можно сказать и о добре и зле… А можно сказать короче: дивные цветы противостоят ядовитым сорнякам и расцветают в борьбе с ними. Чревата опасностью та политика, которая запрещает людям смотреть в глаза лжи, уродству и злу… Она приведет к тому, что человек окажется не готовым к жизни и не сможет ответить на вызов врага».
Метод использования «негативных материалов в процессе обучения» был в ходу у партии с начала 30-х годов. Сейчас же Мао призывал распространить этот метод на все население страны. Если в результате возникнут некие шероховатости, предупреждал он, то опасаться их не стоит:
«Не будет ли выглядеть немного странным, если мы, коммунисты, которые не убоялись ни империализма, ни Гоминьдана, испугаемся теперь расшалившихся студентов или склоки крестьян по поводу дел в их кооперативе? Ведь страхи ничего не решат. Чем больше человек боится, тем больше привидений видит вокруг… Думаю, что если кому-то захочется пошуметь, — пусть его, пока самому не надоест. Мало месяца — дадим ему два. Что в этом такого? Не дадите ему выдохнуться, и через некоторое время все повторится… Станет ли от этого лучше? Лучше станет тогда, когда мы полностью вскроем проблему и отделим зерна от плевел. Невозможно постоянно держать человека в душной клетке. Прежде чем разрешить какой-либо вопрос, необходимо вскрыть все противоречия».
На аудиторию, состоявшую из секретарей провинциальных комитетов партии, которые первыми бы имели дело с любыми «шероховатостями», доводы Мао особого впечатления не произвели. Прошло всего несколько недель, и он признал, что «от пятидесяти до шестидесяти процентов членов партии и до девяноста процентов высшего руководства» с ним не согласны. А заявления типа «не вижу ничего страшного в том, что среди населения в шестьсот миллионов найдется миллион доставляющих неудобства», или «в случае масштабных беспорядков всегда можно вернуться в Яньань, откуда мы все вышли», внушали ответственным партийным работникам еще бóльшую тревогу.
Десятью или двенадцатью годами раньше молчание, означавшее сдержанную оппозицию, возможно, и охладило бы несколько пыл Мао. Но в 1957 году он был уже выше этого. Важнейшие решения, принятые им без оглядки на мнение сомневавшихся коллег — вступление в войну в Корее, ускорение темпов коллективизации, — с триумфом доказали свою безошибочность на практике. Нынешние колебания аппарата только заставляли Мао еще энергичнее настаивать на своем. Весной он все чаще повторял парафраз утверждения Ленина, впервые прозвучавший еще в 1937 году: «Единство противоположностей — штука временная, а борьба антагонизмов абсолютна». Гармония преходяща, зато схватка не прекращается никогда. Студент, сорока годами ранее написавший: «Дело не в том, что нам так уж нравится хаос — просто натуре человека приятны неожиданные перемены», — теперь заявлял своим коллегам: «Это же хорошо, что жизнь становится все сложнее. В противном случае она была бы невыносимо скучной… Вечный мир и отсутствие всяких конфликтов привели бы к отмиранию способности мыслить».
Имелись у Мао и другие, более прагматичные причины стоять на своем. Недостаток ученых и инженеров, подтолкнувший процесс либерализации, был всего лишь верхушкой айсберга. Численность китайского пролетариата составляла двенадцать миллионов человек, а мелкой буржуазии вместе с крестьянством было пятьсот пятьдесят миллионов. Развитие экономики требовало приложения громадной человеческой энергии. Но такая энергия, доказывал Мао, должна находиться под строгим взаимным контролем обоих полюсов, когда представители мелкой буржуазии могут свободно критиковать политику коммунистов, а те, в свою очередь, осуществляют «воспитание» своих идеологических противников.
Впервые эти идеи прозвучали публично 27 февраля 1957 года в речи, посвященной «справедливому разрешению противоречий среди населения». Обращенная к аудитории из двух тысяч человек — ученых, писателей, лидеров демократических партий — речь длилась более четырех часов.
Мао начал с пафосного одобрения трудного процесса идейной «перековки» интеллигенции. Обществу требуется преобразовать свое сознание, говорил он, но в прошлом эта деликатная операция «проводилась слишком грубо, и многие люди испытывали страдания». Однако теперь подход коренным образом изменился:
«Лозунг «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ»… означает признание того факта, что в нашем обществе наличествует великое множество противоречий… При веем желании невозможно вырастить прекрасные цветы и обойтись без сорняков. Как можно запретить сорняку тянуться к свету? Сделать этого нельзя: все равно он будет расти. Иногда бывает очень трудно отличить хрупкий цветок от ядовитого сорняка… Возьмем, к примеру, марксизм. Было время, когда марксизм считался ядовитым сорняком… Выводы Коперника, опыты Галилея, теория эволюции Дарвина — все это поначалу отвергалось. Какую опасность представляет собой то, что вместе с цветами вырастают и сорняки? Никакой… Среди дурных всходов появляются и хорошие, подобно Галилею и Копернику. И наоборот, цветы, похожие на марксизм, вполне могут оказаться его противоположностью».