Обоюдная игра закончилась тем, что обе стороны вспомнили: поддержание нормальных рабочих взаимоотношений отвечает как интересам СССР, так и интересам Китая. Пекин начал с меньшим пылом рассуждать о так раздражавшем Москву прыжке в коммунизм, Хрущев же одобрил заем в пять миллиардов рублей, который должен был пойти на развитие китайской промышленности.
Однако за фасадом возобновившейся дружбы исподволь накапливалось обоюдное недоверие. В глазах Хрущева отказ Председателя от углубления военного сотрудничества, его бравада по вопросу ядерного уничтожения планеты и постоянное дм доктринерство превращали Мао в партнера взбалмошного, неблагодарного и непредсказуемого. Для Мао стремление Хрущева в первую очередь улучшить отношения с США было предательством дела революции и мирового коммунистического движения. Встреча Первого секретаря ЦК КПСС с известным американским политиком Губертом Хэмфри, в ходе которой глава советского государства позволил себе недостаточно почтительно отозваться о КПК, явилась еще одним свидетельством отказа Кремля от основных принципов социалистической солидарности.
Всю весну 1959 года партия продолжала закреплять взятые в начале «большого скачка» темпы. О «дворовых домнах» пришлось, правда, забыть: их продукция ни на что не годилась. Покрываясь ржавчиной, дымовые трубы еще долго украшали сельские пейзажи и служили памятниками охватившему нацию безумию. К началу лета Мао признал, что плановые задания выплавки стали на 1959 год должны быть снижены с двадцати до тринадцати миллионов тонн. Становилось ясно: прошлогодние показатели производства зерна, в целом неплохие, тоже были чудовищно завышены. «Мы походим на ребенка, который узнает о боли только тогда, когда сунет палец в огонь, — с горечью говорил Мао. — В строительстве экономики мы объявили войну законам природы и вели ее без всякой стратегии и тактики». По провинциям была разослана директива, требовавшая от местных руководителей перестать оказывать какое-либо давление на крестьян. В противном случае, предупреждал Мао, КПК будет ждать участь древних династий Цинь и Суй, которые объединили страну только для того, чтобы пару десятилетий спустя жестокость правления привела их к падению.
Проблема по-прежнему заключалась не в смене основной мелодии, но лишь в правильной расстановке акцентов. Коммунизм, отмечал Мао, наступит, безусловно, не завтра, однако он вполне возможен через пятнадцать — двадцать или «чуть больше» лет. Несмотря ни на что, к партии постепенно возвращалось чувство реальности.
Когда взгляды на положение в стране относительно прояснились, на горном курорте Лушань, к югу от Янцзы, проходил Июльский пленум ЦК КПК. По дороге туда Мао впервые после 1927 года посетил отчий дом в Шаошани. Увиденное в пути лишний раз подтвердило успехи политики «большого скачка» и настоятельную необходимость борьбы с утопическим «левачеством» ее осуществления в глубинке. По прибытии в Лушань Мао принялся за дело.
Среди высшего руководства страны он был не единственным, кто совершил паломничество в родные места. Несколькими месяцами ранее министр обороны Пэн Дэхуай побывал в соседней с Шаошанью деревеньке Няоши, где он появился на свет. Однако его впечатления о поездке разительно отличались от выводов Мао.
Перед глазами Пэна все еще стояли картины бесславного окончания движения за выплавку стали: ржавевшие по полям слитки никому не нужного металла, заброшенные и полуразобранные жилые строения, вырубленные для розжига домен фруктовые деревья. В «домах счастья» он видел немощных стариков и старух, скудного рациона которых едва хватало на поддержание жизни; у многих не имелось даже одеяла. «Старцы еще могут скрипеть зубами, — сказал ему пожилой крестьянин, — детям же остается только плакать». В атмосфере деревень ощущался явственный запах мятежа. Крестьянство ненавидело почти военный уклад жизни, примитивную еду в общественных столовых, разрушение семей гневом наполняло их сердца. Кадровые работники находились под постоянным давлением: начальство требовало во что бы то ни стало обойти соседние коммуны. Стремление утереть нос сопернику повсеместно заканчивалось приписками, превышавшими реальные показатели в десять, а то и в двадцать раз. Нарушители этого негласного правила, как по секрету сказали Пэну, объявлялись «праваками» и подлежали суровой критике.
Пэн Дэхуай никогда не ходил у Мао в фаворитах. Слишком много было между ними стычек в прошлом начиная с зимы 1928 года, когда Пэн и небольшая армия его земляков-хунаньцев остались в Цзинганшани, а Мао так и не предпринял обещанный маневр, оставив их в окружении врага. Министр обороны присягал на верность партии, но никак не самому Мао.
В Шаошани Председатель вновь почувствовал прилив творческих сил. Новое стихотворение воспевало «зеленые волны рисовых полей» и «возвращавшихся на закате дня домой героев труда». Любовь к рифме заставила взяться за перо и Пэна. Но его строки повествовали о «втоптанных в землю зернышках проса» и «поломанной картофельной ботве». Первая строфа начиналась клятвой Пэна «говорить от имени народа».
Клятва осталась на бумаге. В 1959 году Пэн не позволил себе ни слова критики по поводу «большого скачка». Возможно, это объяснялось тем, что все его внимание было занято вспыхнувшим в марте восстанием в Тибете, возможно, сказались призывы Мао к сдержанности, в которых прозвучало обещание исправить самые вопиющие ошибки. Но главная причина крылась в невозможности для человека даже его ранга подвергнуть сомнениям тот курс, что упорно и последовательно отстаивал сам Председатель.
Пятью годами ранее Гао Ган уже пробовал перешагнуть установленные Мао границы. Попытка стоила ему жизни. В 1955 году Дэн Чжихуэй выступил против Мао в вопросе скорее техническом, нежели политическом, — о темпах коллективизации. В отличие от Гао Гана Дэн не наложил на себя руки, но фактически лишился всякой власти. Чуть позже Чжоу Эньлай поделился некоторыми сомнениями по поводу «малого скачка», чтобы через полтора года подвергнуть себя беспощадной самокритике. Столь же обескураживающими были примеры и тех, кто излишне откровенно высказывался в ходе кампании «ста цветов».
К 1959 году стало абсолютно ясно: единственной фигурой, имевшей полное право критиковать товарища Мао Цзэдуна и его политику, являлся сам Мао. Любому другому за это предстояло платить. По возвращении в Пекин Пэн Дэхуай благополучно забыл о намерении говорить «от имени». Как и другие лидеры партии, он предпочитал хранить сомнения в себе.
К этому времени в жизни китайского общества набирал силу новый фактор.
В стране все явственнее ощущались признаки нехватки продовольствия. Сначала ее почувствовали на себе города. Сокращались нормы выдачи риса, из рациона исчезли овощи и растительное масло. Но последовавшее за этим решение правительства обеспечить питанием в первую очередь промышленных рабочих означало, что на голодный паск переходит и деревня. Урожай 1958 года составил не триста семьдесят пять миллионов тонн и даже не двести шестьдесят, как потом уточнила государственная статистика. Общая цифра сбора зерновых едва достигала двухсот миллионов (хотя данный факт был признан только после смерти Мао). Однако и она считалась рекордной. Вопреки заверениям руководства страны о том, что Китай вступает в эру изобилия, во многих провинциях начинался голод.
Об истинном положении дел в сельском хозяйстве Пэн был осведомлен намного лучше других. Для доставки зерна в бедствующие районы использовался армейский транспорт. В НОА все чаще слышались разговоры новобранцев из крестьян о том, что их родственники в деревне чуть ли не вынуждены идти с протянутой рукой по соседним дворам.
Необходимость срочно подвести под курс «большого скачка» более рациональный фундамент вынудила Мао обратиться к руководящим работникам с требованием прямо и не таясь выражать свои взгляды. «Правым иногда оказывается и один, а большинство ошибается, — заявил он Центральному Комитету в апреле. — Откровенность не подлежит наказанию. Партия всегда стояла на том, что у людей есть право выражать свое мнение». Далее Мао приводил в пример случай с жившим во времена династии Мин чиновником Хай Жуем, который в шестнадцатом веке выступил с упреками в адрес императора и потерял свой пост. Китаю сейчас очень нужны такие герои, подчеркивал Председатель. В июне партийная пресса начала публикацию массы статей, превозносящих добродетели мужественного чиновника. 2 июля, в день открытия пленума в Лушани, с его трибуны Мао еще раз подтвердил: «Критика и свободный обмен мнениями не повлекут за собой никаких наказаний».