Первоначально Пэн Дэхуай решил не присутствовать на пленуме. Он только что вернулся из полуторамесячной поездки по Восточной Европе и чувствовал себя усталым. Однако Мао призвал его к себе. Явившись по зову, Пэн пришел к мнению, что сейчас самое время и место выполнить данную в стихотворении клятву.
Поднявшись на трибуну, министр обороны привычно, не смягчая слов, начал рубить сплеча, заявив, что «за ошибки, совершенные в ходе «большого скачка», несет ответственность каждый… в том числе и товарищ Мао Цзэдун». Неделю спустя он счел нужным откровенно поделиться мыслями с самим Председателем. Однако когда утром в понедельник 13 июля Пэн появился у его порога, охрана сообщила ему, что Мао еще спит. Вечером того же дня доблестный воин изложил свои соображения на бумаге, адъютант переписал письмо набело и наутро не без внутренних опасений направил его высокому адресату.
Послание Пэна содержало сдержанное одобрение достигнутых успехов, доказавших, что стратегическая линия Мао «была в целом правильной». Присутствовала там и критика отдельных недостатков. Взятые порознь, писал автор, они не представляли собой ничего трагического. По-видимому, Мао не испытывал особого удовольствия, узнав, что «мелкобуржуазный фанатизм привел к «левацким» ошибкам», что кустарная выплавка стали имела свои «плюсы и минусы, причем первых было намного больше», что «мы проявили недостаточное понимание законов пропорционального и планового развития социалистической экономики». Однако все эти достаточно горькие слова мог бы сказать и сам Мао. Беда заключалась в том, что, собранные вместе, эти недостатки и ошибки производили совершенно угнетающее впечатление. Тяжесть, которую ощутил на своих плечах Председатель, объяснялась неумолимой логикой следовавшего из послания Пэна вывода. Фактически признав обоснованность курса «большого скачка», автор прямо давал понять: избранный путь ведет к катастрофе. Текст включал в себя абзацы, где вина за ошибки возлагалась на Мао лично. В качестве примера Пэн приводил слова Председателя о том, что «командовать всем должна политика»:
«Некоторые наши товарищи полагают: когда всем командует политика, ничего другого уже не требуется. Они забывают о главной цели такого лозунга — дать максимальный выход энтузиазму и творческой инициативе масс. Однако лозунг не заменит собой действие базовых законов экономики, как не заменит и конкретных практических мер».
Мао неприятно поразила в послании легкость, с которой Пэн освоился в роли беспристрастного судии. Расточавшиеся Хай Жую похвалы оказались моментально забытыми. Деловая критика допущенных ошибок может только приветствоваться, но бросать упреки в лицо императору? Это уже чересчур.
Через три дня, 17 июля, рабочий секретариат пленума по указанию Мао распространил текст письма Пэна среди участников. Поначалу такой шаг был воспринят как знак если не одобрения высказанной позиции, то хотя бы предложения ее в качестве темы для дискуссии. В течение двух дней члены ЦК, включая принявшего сторону Мао еще в середине 30-х Чжан Вэньтяня, высказывались в поддержку взглядов Пэн Дэхуая. Согласие с ними прозвучало в словах двух членов Политбюро — Ли Сяньняня и Чэнь И. Остальные колебались.
После того как на трибуну поднялся Мао, Пэн Дэхуай почувствовал, что земля уходит из-под его ног.
Подобно большинству произнесенных за последние годы речей Председателя, его выступление на пленуме было отрывочным и сумбурным, полным незаконченных фраз, имевших весьма отдаленное отношение к затронутой теме. Однако два момента оказались недвусмысленно ясными для всех. Письмо товарища Пэн Дэхуая, сказал Мао, является образцом ошибочной политической линии, продолжением губительного курса Ли Лисаня, Ван Мина и Гао Гана. Пэн и его сторонники стоят на крайне правых позициях, а сочувствующие оказались у «последней грани». Всем, кто до сих пор еще испытывает колебания, предупреждал Мао, необходимо как можно быстрее сделать окончательный выбор и решить, на чьей они стороне. Второе, но не менее важное: одна только голая критика приведет к тому, что коммунисты неизбежно потеряют власть. В таком случае, говорил Мао, он не станет прятаться, а уйдет в деревню, чтобы поднять крестьянство и вновь свергнуть реакционное правительство. Повернув голову к маршалам НОА, естественным союзникам Пэна, Председатель с угрозой в голосе добавил: «Если армия не последует за мной, то я создам новую. Но мне кажется, что военные не способны на измену».
По окончании заседания Пэн отправился домой «с огромной тяжестью на душе», как он написал позже. Забыв о еде, он часами лежал на постели, пустым взглядом уставившись в пространство. Вызванный телохранителем врач пришел к выводу, что маршал болен, но Пэн выставил его из комнаты со словами: «Если я и заболел, то сейчас медицина бессильна».
Пленум закончился 30 июля. На следующий день Мао созвал рабочее совещание Постоянного Комитета Политбюро, которое должно было решить судьбу министра обороны.
Стоящую перед Мао задачу в очередной раз облегчил Хрущев. За шесть недель до этого, накануне отправки в Китай обещанного образца атомной бомбы, Москва проинформировала Пекин о своем отказе от соглашения по ядерным технологиям. В то самое время, когда Пэн Дэхуай написал Председателю письмо, Кремль публично осудил политику создания «народных коммун». Мао не стал тратить времени на изучение комментариев советского лидера, опубликованных в тайваньской прессе: ему не требовались новые доказательства того, что Пэн и его сторонники «объективно» сыграли на руку врагам Китая, если не вступили с ними в сговор. В конце концов и Пэн Дэхуай, и Чжан Вэньтянь совсем недавно побывали в Москве.
На таком фоне у Председателя не возникло никаких проблем в том, чтобы убедить своих коллег: партия оказалась перед лицом опасного заговора, и Пэн вместе со своими единомышленниками должен понести суровое наказание.
Возникший перед Политбюро вопрос заключался не в том, прав ли Мао, но в том, хватит ли у кого-нибудь мужества заявить, что Председатель не прав. Само собой разумеется, таким человеком не мог стать Чжоу: залогом его политического долголетия всегда было стремление избежать всякой конфронтации с Мао. Еще менее подходила роль правдоискателя Лю Шаоци: он так и не простил Пэну оказанную им в 1953 году поддержку Гао Гану. Чэнь Юнь находился в отпуске по болезни, а Дэн Сяопин очень кстати сломал ногу, играя в настольный теннис. Линь Бяо терпеть не мог Пэн Дэхуая и был готов выполнить любую просьбу Мао. Из всего этого узкого круга лишь почтенный Чжу Дэ, уже разменявший седьмой десяток лет, оказался достаточно честен — или необуздан, — чтобы попытаться прийти на помощь Пэну. Позже ему пришлось публично покаяться в необдуманности своего поступка.
Политическое линчевание состоялось. Протокол совещания, написанный рукой Ли Жуя, личного секретаря Мао, даст возможность заглянуть в «гадюшник», в который превратилась жизнь высшего руководства Китая того времени:
«МАО. Когда ты говоришь о «мелкобуржуазном фанатизме», то имеешь в виду центральные органы управления — не провинцию, не массы. Таково, во всяком случае, мое мнение… Фактически ты метишь в сердце партии. Ты можешь согласиться с этим, хотя скорее всего захочешь возразить. Но все мы считаем, что ты выступил против центра. Ты собирался опубликовать свое послание, чтобы завоевать симпатии толпы и настроить ее против нас…
ПЭН. Когда я писал о мелкобуржуазном фанатизме… Мне следовало понять, что вопрос это политический, а в политике я не очень силен…
МАО (перебивая). Теперь, когда письмо обнародовано, контрреволюционеры готовы рукоплескать тебе.