Выхода из тупика по-прежнему не было.
Отошедший на «второй план» Мао хранил молчание до конца осени. В партии и правительстве пошли разговоры о необходимости выработки более реальной политики, но настолько невнятные, что их никто не принимал всерьез. Низовое руководящее звено терпеливо выжидало сигналов сверху.
К декабрю в стране не было и намека на начало подъема экономики. В Аньхое и других наиболее пострадавших от бедствий провинциях власти начали эксперименты с так называемой «системой саньцзы ибао» («системой семейного подряда»), по которой крестьянским семьям по контракту передавались земельные наделы с правом свободного хозяйствования. Посетив Сычуань, Чжу Дэ стал свидетелем того, как крестьяне покидали коммуны, чтобы растить урожай на собственных участках. На его вопрос, не следует ли в сложившихся экстремальных условиях закрепить этот опыт официально, жители ответили: «Даже если в документах не будет о нем ни слова, мы все равно продолжим свое».
В глазах Мао подобная ситуация значительно прояснила вопрос о политике на селе.
В январе 1962 года он созвал в Пекине совещание ЦК партии, куда пригласили не только обычные две или три сотни ответственных правительственных чиновников, но и более семи тысяч кадровых работников из парткомов уездов и коммун.
Грандиозное мероприятие должно было стать поворотным пунктом в процессе восстановления народного хозяйства страны. Однако если Мао предполагал, что совещание призовет общество отстоять социалистические ценности, то Лю Шаоци и другие бойцы «переднего края» готовились к «моменту истины», когда партия извлечет наконец уроки из ошибок прошлого, выработает действительно эффективный курс и при полной поддержке кадровых работников на местах поведет за собою массы.
Лю начал свой доклад с хвалебных фраз в адрес Мао, чье «мудрое руководство» не раз спасало положение в «самые критические моменты». Однако затем он неожиданно перенес акцент: «Необходимо подчеркнуть, что главная ответственность за недостатки и ошибки, совершенные на протяжении последних нескольких лет, целиком лежит на партийном центре». Из зала послышались требования назвать имена конкретных виновных, но ни Лю, ни другие руководители не были готовы вести на открытом заседании откровенный разговор. Более прямым оказался Пэн Чжэнь — тремя днями позже. Партийный центр, заявил он, состоит из Мао, Лю Шаоци и членов Постоянного Комитета Политбюро. На каждом из них лежит вина, пропорциональная его мере ответственности. От ошибок, подчеркивал Пэн, не застрахован и сам Мао, ведь это он говорил о переходе к коммунизму «через три — пять лет», это по его настоянию повсеместно открывались общественные столовые. Если на Председателе «лежит хотя бы тысячная доля вины за допущенные ошибки, он обязан подвергнуть себя самокритике».
Ответ Мао партия услышала через десять дней:
«Я несу всю ответственность за ошибки, которые совершил центр, на мне же лежит и часть вины за них, поскольку я являюсь Председателем Центрального Комитета партии. Но мне бы не хотелось, чтобы кто-то избежал ответа за свои дела: многим нашим товарищам тоже есть в чем покаяться. Однако основную ответственность несу, безусловно, я».
«Самокритика» оказалась на редкость мягкой. Мао не только не признал никаких собственных ошибок и заблуждений, в его словах не прозвучало и намека на извинения за свою политику или хотя бы на сожаление по поводу судеб миллионов погибших в результате ее. Вместо этого Председатель попытался доказать, что бремя ответственности лежит на каждом уровне руководства. Пусть тяжесть вины с ним разделят и другие:
«Те из вас, кто… боится взять на себя ответственность и не хочет, чтобы сказал свое слово народ, кто считает себя тигром, к заднице которого никто не посмеет прикоснуться, те неизбежно проиграют. В любом случае люди не будут молчать. Вы полагаете, что ваши трусливые задницы неприкосновенны? Ошибаетесь. Еще как прикосновенны!»
Несмотря на всю уклончивость таких признаний, они в достаточной мере электризовали аудиторию. Мао вполне мог бы позволить себе еще большую сдержанность: для партии, видевшей в нем вождя абсолютно непогрешимого, прозвучавшее и без того оказалось немыслимым откровением. На протяжении последующей недели «тигр» за «тигром» — начиная с Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина и заканчивая партийным чиновником из провинциального захолустья — подвергли себя ритуальному самобичеванию. 7 февраля, когда совещание завершило работу, партия с облегчением почувствовала, что трудную страницу вес же удалось перевернуть. Наступало время делать конкретные шаги в той прагматичной политике, что исподволь складывалась в течение минувшего года.
Для Мао Совещание семи тысяч, как оно было названо впоследствии, явилось в высшей степени неприятным уроком. Самокритика, пусть даже умеренная и весьма дозированная, не доставила ему наслаждения, но Председатель понимал: без нее подвести черту под прошлым было бы невозможно. Враждебность, проявленная делегатами из провинций к политике «большого скачка», привела его в смятение, равно как и раздававшиеся из зала требования объяснить чудовищную трагедию. «С утра до вечера ныть и жаловаться, по ночам играть в мацзян, жрать три раза в день, а потом пускать ветры — вот что означает для них марксизм-ленинизм», — недовольно буркнул Мао своему секретарю. Еще меньшее удовольствие доставила ему эскапада Пэн Чжэня, однако изменившиеся условия уже не позволяли Председателю действовать столь же решительно, как в случае с Пэн Дэхуаем. Кроме того, на совещании дали о себе знать некие подспудные настроения участников, ожидавших реабилитации обесславленного маршала — теперь, когда объективность его критики «большого скачка» подтвердила сама жизнь. Лю Шаоци, сознававший, что оправдание Пэна серьезно подорвет его собственную позицию, категорически воспротивился возвращению бывшего министра обороны в политическую жизнь, однако говорил об этом в таких выражениях, чтобы аудитория поняла: высказанные Пэн Дэхуаем замечания были правильными и своевременными, а вина его заключалась в «тайном сговоре с СССР» и «попытке развала партийного руководства».
Речь Лю также дала Мао основания для беспокойства.
Повторив как заклинание несколько раз фразу «начиная с 1958 года наши успехи доминируют, а недостатков становится все меньше», Лю Шаоци признал (чего никогда не делал Мао), что в некоторых районах страны имело место значительное отставание, а общее соотношение успехов и провалов составляет не девять к одному (по Мао), а семь к трем.
Однако более всего Председателя тревожило то, что совещание ничего не дало в плане подтверждения основных социалистических ценностей. «Если Китай не создаст социалистическую экономику, — предупредил он делегатов, — то нас ждет… судьба Югославии, превратившейся, по сути, в буржуазное государство». Ответа из зала не последовало. В условиях полной разрухи делегатов менее всего интересовало сохранение социалистических святынь.
Когда совещание закончилось, Мао отправился в Ханчжоу и пробыл там до середины июня, в первый раз оставив партийные и государственные дела целиком на усмотрение триумвирата Лю Шаоци, Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина.
Председатель был обижен: он не испытывал ни малейшего желания заниматься политикой, с которой в глубине души не мог согласиться. Но ему хотелось проверить своих коллег: пусть покажут, из какого теста сделаны. Но имелась и еще одна параллель. В критические моменты 20-х и 30-х годов Мао так же, вольно или невольно, отходил от дел — чтобы выбрать момент для триумфального возвращения.
И на этот раз ему не пришлось долго ждать.
В марте Мао отправил своего секретаря Тянь Цзяина в Шаошань, чтобы из первых рук узнать о. положении крестьян. Тянь был поражен, узнав, что больше всего их интересует «система семейного подряда», вызвавшая резкое неодобрение Председателя. Деревенские жители объяснили, что с началом в 1955 году коллективизации урожайность из года в год падала, а возврат к фермерскому хозяйству давал надежду на исправление ситуации. К маю Тянь и сам убедился: семейный подряд, каким бы политически сомнительным он ни казался, в условиях отчаянной нужды был единственным средством увеличить производство продуктов питания. С этим соглашались Чэнь Юнь и Лю Шаоци. На Июньском совещании Секретариата ЦК Дэн Сяопин привел сычуаньскую поговорку: «Не важно, какого цвета кошка, белого или черного — главное, чтобы она ловила мышей». Руководитель сельскохозяйственного отдела ЦК Дэн Цзыхуэй, неоднократно споривший с Мао по вопросу создания кооперативов, составил государственную программу перехода к «системе семейного подряда». В любом случае, говорил он, во многих местностях крестьяне уже осуществляли ее на практике. Летом 1962 года фермерами обрабатывалось около двадцати процентов земельных угодий страны.