Между тем для продолжения переговоров о дипломатическом признании Россия направила в Китай нового эмиссара, Адольфа Иоффе. Большевистское правительство очень рассчитывало на союз между У Пэйфу и Сунь Ятсеном. Это открывало возможность привнести в мощную военную группировку Северного Китая идеологию охваченного революционным движением юга страны. Однако Иоффе не мог дать Пекину самого лакомого куска: реституций за использование Россией маньчжурского участка КВЖД и признания Монголии сферой интересов Китая. У Пэйфу разочаровался в новых российских друзьях и их местных протеже.
Тем временем созданные коммунистами рабочие клубы от Пекина до Ханькоу выступили с призывом провести 1 февраля в Чжэнчжоу учредительный съезд Всекитайского профсоюза железнодорожников. За несколько дней до открытия съезда У Пэйфу наложил запрет на его проведение, но уже съехавшиеся делегаты отказались подчиниться приказу и объявили о начале полномасштабной стачки. 7 февраля 1923 года У Пэйфу и несколько его генералов силами военных нанесли одновременный удар по лидерам железнодорожных профсоюзов в Пекине, Чжэнчжоу и Ханькоу. Убиты более сорока человек, в их числе оказался и один из партийных руководителей, обезглавленный перед своими товарищами прямо на перроне вокзала Ханькоу.
«Бойня 7 февраля» в значительной мере охладила стремление коммунистов использовать рабочее движение в качестве движущей силы политического преобразования общества. Количество забастовок и стачек сократилось по стране почти вдвое, любые выступления рабочих жестоко подавлялись армией и полицией. Активность профсоюзной борьбы снизил и усилившийся рост безработицы.
В Хунани, где губернатор Чжао Хэнти продолжал держаться в стороне от политических баталий между Севером и Югом, отголоски этого конфликта были почти не слышны. Мао слал по стране гневные телеграммы, обличая «неслыханную жестокость зарвавшихся вояк», возглавляемых У Пэйфу. «Каждый, кто видел методы этих предателей, сожалеет о том, что не может рвать зубами их плоть», — говорил он своим братьям Цзэтаню и Цзэмину, посылая их в Шуйкоушань для организации на рудниках рабочих клубов. В апреле Мао организовал гигантскую демонстрацию, на улицы Чанша вышли более 60 тысяч человек, требовавших от Японии возврата Порт-Артура и Даляня. Этот всплеск активности был последним. Двумя месяцами позже, во время общекитайской забастовки в знак протеста против убийства моряками с японской канонерки двух демонстрантов, губернатор Чжао ввел в провинции военное положение. Солдаты патрулировали улицы городов и проводили аресты профсоюзных лидеров.
Но Мао в Хунани уже нет. Вскоре после антияпонской демонстрации он принял приглашение Чэнь Дусю «приехать в Шанхай и поработать в Центральном Комитете партии». Несмотря на значимость этого шага для его карьеры, Мао не торопился: получив приглашение еще в январе, он, попрощавшись с женой и сыном, сел на борт речного пароходика только в середине апреля.
Едва успели забыться споры между Чэнь Дусю и Снеевлитом по вопросу взаимоотношений между КПК и Москвой, с новой силой вспыхнули еще более серьезные разногласия: как быть с Гоминьданом? Встреча Снеевлита с Сунь Ятсеном произошла еще в 1921 году в Гуйлине, где старый революционер и основатель Гоминьдана изумил представителя Коминтерна заявлением, что «в марксизме нет ничего нового, о том же две тысячи лет назад говорили и китайские классики». И все же Снеевлит считал, что союз с доказавшим в ходе Гонконгской стачки свою эффективность Гоминьданом для коммунистов весьма желателен.
Китайские товарищи были категорически не согласны. Партия Сунь Ятсена виделась им патриархальной организацией, прототипом которой являлись выступавшие против господства маньчжуров средневековые тайные общества. Сунь управлял ею, как своей вотчиной, требуя от сторонников приносить клятву верности. Коррупция пронизывала партийный аппарат сверху донизу. Поддержкой Гоминьдан пользовался в основном в Гуандуне и еще нескольких южных провинциях. Руководство никогда не ставило цели превратить Гоминьдан в массовую народную партию, способную повести за собой рабочих, крестьян и мелкую буржуазию на борьбу с империализмом. Нынешние милитаристские круги были для Сунь Ятсена не противниками, а, скорее, партнерами в деле будущего обустройства общества.
В апреле 1922 года Чэнь Дусю пригласил к себе Мао Цзэдуна, Чжан Готао и трех других секретарей провинциальных партийных организаций для того, чтобы «единогласно принять партийную резолюцию, подчеркивающую абсолютное неприятие идеи какого бы то ни было союза». На следующий день он направил Войтинскому, ставшему уже руководителем Дальневосточного бюро Коминтерна, послание, где говорил о том, что «политика Гоминьдана не имеет с коммунизмом ничего общего», что «за пределами Гуандуна в детище Сунь Ятсена видят лишь свору бюрократов, жадно делящих деньги и власть». Нет, настаивал Чэнь Дусю, союз между КПК и Гоминьданом невозможен.
Подписав резолюцию, приглашенные вернулись по домам, уверенные в том, что для этого их и вызывали. Однако и этот выдержанный в резких тонах документ не обескуражил Снеевлита. На протяжении нескольких последующих месяцев партийное руководство в Шанхае находилось под сильнейшим давлением Коминтерна, российского правительства, представителей левых течений в Гоминьдане и сочувствовавших им членов КПК. К середине лета, когда бывшие военные союзники Сунь Ятсена изгнали его из Кантона и лидер Гоминьдана стал более восприимчив к идее сотрудничества с Москвой, сдержав отвращение, КПК дала понять, что не против создания общего фронта — если их соперник «отказывается от своей нерешительной политики и выбирает дорогу революционной борьбы».
Смену политического курса подтвердил состоявшийся в июле 2-й съезд КПК. Принятая резолюция признавала, что «для свержения общего врага на определенное время требуется объединение усилий всех демократических сил». Гоминьдан в тексте упомянут не был, зато подчеркивалось: «Второстепенную роль пролетариат не будет играть ни при каких условиях». Новый устав партии декларировал преданность КПК делу Коминтерна и напоминал ее членам, что вступать в любые другие политические организации они могут лишь с разрешения и согласия Центрального Комитета. Весьма сомнительно, чтобы такие формулировки привлекали на сторону коммунистов многих из гоминьдановцев, насчитывавших в своих рядах более 50 тысяч человек. Во веем Китае партийные взносы платили в те годы всего 195 членов КПК.
Мао не принимал участия в работе 2-го съезда. Позже он объяснил это тем, что по приезде в Шанхай «нс смог вспомнить названия места, где проводится съезд, и не встретил никого из соратников», хотя более вероятной причиной представляется его несогласие с готовившимся компромиссом. Если это было действительно так, то Мао оказался не одинок: выражавшие неприкрытую враждебность идее союза с Гоминьданом представители Кантонского комитета партии также не прибыли на съезд.
Возвратившийся в августе из Москвы Снеевлит привез директиву Коминтерна, согласно которой Гоминьдан теперь считался партией революционной. В Ханчжоу, на заседании Центрального Комитета, состоявшемся две недели спустя, он, несмотря на бурные возражения китайских товарищей, разъяснял разработанную Коминтерном новую стратегию «внутреннего блока». Члены КПК должны, оказывается, как частные лица вступать в Гоминьдан, что позволит партии использовать этот мезальянс для дальнейшего продвижения к своим конечным целям.
Чуть позже группу руководителей КПК во главе с Чэнь Дусю и Ли Дачжао на торжественной церемонии принял в члены Гоминьдана сам Сунь Ятсен. Новый печатный орган партии, газета «Сяпдао чжоубао» (еженедельник «Проводник»), которую издавал старый друг Мао Цай Хэсэнь, в своих публикациях превозносила заключение союза. В январе 1923 года Сунь Ятсен встречался с Адольфом Иоффе, что знаменует установление более тесных отношений с Москвой и первый шаг к реорганизации Гоминьдана в партию ленинского типа.
Несмотря на всю эту активность, для многих китайских коммунистов стратегия «внутреннего блока» оставалась чуждой и заслуживающей проклятия. Оппозиция новому курсу сохранялась.