Публичные высказывания. Мао тоже звучат крайне осторожно, если не примирительно. Выступая на 1-м съезде Хунаньской крестьянской ассоциации, состоявшемся вскоре после декабрьского пленума, он заверил аудиторию, что «время свергнуть власть помещиков еще не пришло. Требования о снижении арендной платы и повышении расценок труда сельских работников абсолютно законны, но в интересах революции сейчас необходимо пойти на некоторые уступки землевладельцам».
Уже через два месяца Мао изменил взгляды на противоположные. Партия, заявил он, должна либо коренным образом пересмотреть свою политику, либо просто уйти со сцены:
«В самое ближайшее время в центральных, северных и южных провинциях Китая поднимутся на борьбу сотни миллионов крестьян, и натиск их будет столь стремительным, что противостоять ему не сможет ни одна. сила. На пути к свободе они сметут все преграды и отправят в могилу империалистов, помещиков и продажное чиновничество. Они проверят на прочность наши революционные партии, чтобы принять их или отвергнуть. Пойдут ли они за нами? Позволят ли нам плестись в хвосте? Или окажутся против? Пока еще у нас есть возможность выбора — но с ним нельзя медлить».
Эти слова звучат как откровение. Столь разительная смена позиции произошла в результате месячной поездки по сельским уездам Хунани, которую Мао совершил в январе — феврале 1927 года. По возвращении он доложил Центральному Комитету, что «реальная картина крестьянского движения абсолютно не похожа на то, о чем говорят в Ханькоу или Чанша». Представленный партии «Отчет о крестьянском движении в Хунани» — более 20 тысяч слов! — стал блестящим образчиком игры ума человека, скрупулезно проанализировавшего огромные объемы информации. «Я собирал факты на встречах с самыми авторитетными селянами и нашими коллегами из крестьянского движения. Я очень внимательно слушал и получил массу материалов».
Движение, по рассказам собеседников Мао, прошло две стадии развития. С января по сентябрь 1926 года крестьянские ассоциации только создавались, сначала нелегально, затем, после Северного похода, уже открыто. В октябре крестьяне повсеместно приступили к активным действиям. Если в конце лета количество членов ассоциаций не превышало четырехсот тысяч, то к концу года оно выросло до двух миллионов. В центральных районах Хунани старые феодальные порядки рухнули:
«Выступления были главным образом направлены против местных богатеев и не признававших никаких законов помещиков, однако вместе с тем крестьяне выражали резкое возмущение всеми патриархальными институтами. Выступления часто носили стихийный характер: те, кто подчинялся крестьянским массам, выживали, кто был против — погибал. Привилегии, которыми крупные землевладельцы пользовались на протяжении сотен лет, навсегда ушли в прошлое. В деревнях ассоциации стали единственной реальной властью, решавшей все вопросы крестьянской жизни — вплоть до супружеских ссор. Священными считались даже ветры, пускаемые членом ассоциации…»
В спорах с теми, кто обвинял движение в излишней жестокости и требовал ввести его в цивилизованные рамки, Мао ревностно защищал действия крестьян:
«Суть в том, что широкие массы сельских тружеников расправили наконец плечи, чтобы выполнить свою историческую миссию. И это прекрасно. Бояться совершенно нечего. Что угодно, только не страх. Успех демократической революции на тридцать процентов определяется действиями горожан и военных, а остальные семьдесят принадлежат крестьянству. Да, его борьба не всегда ведется по четким правилам, крестьяне могут ворваться в дом ненавистного помещика, заколоть его свиней и вынести из амбаров все зерно. Они могут даже поваляться на роскошных постелях богатейских дочек. При любой попытке спровоцировать их крестьяне схватят своих притеснителей, наденут им на головы бумажные колпаки с перечислением совершенных грехов и проведут в таком виде по деревням. Да, в каком-то смысле это — террор…
Многие считают, что крестьяне заходят слишком далеко и в стремлении исправить зло не соблюдают границ разумного. При кажущейся своей логичности такая точка зрения абсолютно ошибочна.
Революция — это не приглашение к ужину, не занятия живописью или вышивкой, она не может быть беззаботной и ласковой, сдержанной и справедливой, вежливой и исполненной достоинства. Революция — это взрыв насилия, освобождающий один класс от господства другого. Если крестьяне откажутся от применения грубой прямолинейной силы, то они не свергнут тысячелетнюю власть помещиков. Избыток жестокости им необходим… Собственно говоря, без краткого периода террора в сельской местности нам не обойтись. Для исправления зла нужна решимость переходить границы разумного…»
О том, каким должен быть этот террор, Мао говорил в последнем разделе своего отчета. Видя в свержении власти помещиков основную цель крестьянского движения, он перечислил девять методов ведения победоносной борьбы — от публичного порицания до тюремного заключения и смертной казни: «Расстрел одного местного богатея или помещика громким эхом отзовется по всей стране. Это очень эффективный способ избавиться от феодальных пережитков. Подавить контрреволюцию надежнее всего можно публичной казнью хотя бы одного-двух реакционеров в каждом уезде — ведь они-то, будучи у власти, не моргнув глазом расправлялись с сотнями крестьян. Кто посмеет сейчас утверждать, что угнетенные, поднявшись на борьбу, не могут расстрелять парочку своих притеснителей?»
Крестьянское движение ставило перед собой множественные задачи: снижение арендной платы за землю и процентов по долгам, борьба со спекуляцией зерном, замена отрядов помещичьей милиции боевыми дружинами крестьян, вооруженных длинными обоюдоострыми секирами, создание новой сельской администрации во главе с деревенскими сходами. Помимо экономики и политики важным ориентиром была социальная сфера: крестьянские ассоциации боролись с опиекурением и азартными играми, рушили веками слагавшиеся родовые и религиозные авторитеты:
«Жизнь человека в Китае определяется тремя типами авторитета: 1) государственный политический авторитет; 2) родовой авторитет; 3) религиозный авторитет. У женщин есть и четвертый — авторитет мужа. Эти четыре разновидности являются воплощением феодально-патриархальной идеологии, опутавшей своими прочными нитями весь китайский народ, особенно крестьянство. Стержень всей системы — политический авторитет помещиков. Если сломать его, то падут и остальные… Из поколения в поколение крестьянство собственными руками лепило себе идолов, сейчас пришло время своими же руками свергать их, и крестьянам нет нужды приглашать для этого кого-то со стороны».
Мао всю жизнь оставался под впечатлением увиденного и услышанного в той месячной поездке по Хунани. Он понял, что управление революцией не должно продумываться до мелочей, в нем неизбежно присутствует некая избыточность; он станет часто цитировать Мэнцзы: «Суть нашей политики очень проста: «Натянуть тетиву, но не пускать стрелу, выбирая момент упреждения». Вожди указывают цели, однако движут революцию вперед массы, и только в случае крайней необходимости им можно дать команду нажать на тормоза.
Весьма примечателен тот факт, что в отчете слышится едва ли не гимн насилию. Годом раньше, в январе 1926 года, Мао говорил: «При определенных обстоятельствах, когда мы сталкиваемся с наиболее оголтелыми реакционерами, борьба с ними должна вестись до логического конца», не конкретизируя, что под этим имеется в виду. Всего через шесть месяцев на лекции в Институте крестьянского движения он уже отбросил недомолвки и впервые призывал использовать против контрреволюционеров «самые бесчеловечные методы». Если помещики — основная преграда, то убрать ее крестьянство должно только методами революционного насилия. Его истоки кроются в той же классовой ненависти, что двигала большевиками, ниспровергшими власть российской буржуазии.
Представленный Мао в ЦК КПК отчет был настолько зажигательным, что многих заставил сомневаться, стоит ли делать его доступным для простых членов партии. Цюй Цюбо отзывался о нем в высшей степени положительно, у Чэнь Дусю и Пэн Шучжи имелись серьезные возражения. Мао признавал, что мощь крестьянского движения оказалась неожиданной даже для самих ассоциаций, что в деревнях «царила анархия». Напуганный размахом красного террора, Гоминьдан во всех творившихся беззакониях винил коммунистов. К тому же очень скоро стало понятно, что смертные казни из исключительной, по словам Мао, меры наказания превратились в привычный инструмент расправы с неугодными: отца Ли Лисаня, ставшего к тому времени членом ЦК, не спасло от самосуда и письмо, которое сын направил в местную крестьянскую ассоциацию.