Титанические усилия Мао не оценили и в КПК. Резолюцию о национализации земли 5-й съезд партии не стал даже обсуждать: как и в Гоминьдане, коммунисты просто запретили конфискацию наделов «мелких землевладельцев», даже не пытаясь определить, кто является таковым.
И вновь Мао был разочарован политикой родной партии. Похоже, что разочарование было взаимным: в Центральный Комитет он вошел с правом совещательного голоса, став лишь тридцатым в партийной иерархии. Через неделю, при реорганизации комиссии по крестьянскому движению, Мао вынужденно ушел с поста ее секретаря, уступив место Цюй Цюбо, ставшему уже членом Постоянного Комитета Политбюро (как теперь называлось Центральное Бюро КПК). Влияние Мао на политику партии в деревне значительно упало.
Между тем нарастал поток неутешительных новостей из провинции.
В Кантоне ввели военное положение, арестовали более двух тысяч коммунистов — в ходе объявленной Чан Кайши «чистки партии» Гоминьдан начал избавляться от нежеланных союзников. В Пекине по приказу Чжан Цзолиня вместе с девятнадцатью своими товарищами, захваченными во время обыска советского посольства, был задушен Ли Дачжао.
К началу мая под контролем революционного правительства Ухани осталишь лишь Хубэй, Хунань и Цзянси.
Провинции погрузились в глубокий экономический кризис. В Ханькоу, Ханьяне и Учане насчитывалось более трехсот тысяч безработных, количество проживавших там иностранцев упало с четырех с половиной до полутора тысяч. О жизни тех, кто только собирался уехать, под заголовком «Красный террор в Ханькоу» писала «Таймс»: «При состоящем исключительно из коммунистов правительстве невозможен никакой бизнес, улицы патрулируются пикетами профсоюзов, а помнящему о нравах местной солдатни европейцу лучше вообще не выходить из дома. На директоров иностранных компаний толпа объявила настоящую охоту, многих гонят с улиц штыками».
Ситуация стала еще хуже, когда по распоряжению Чан Кайши китайские банки Кантона и Шанхая приостановили все свои операции с Уханью. Прекратился сбор налогов, правительство включило печатный станок, и полки магазинов вмиг опустели. В конце апреля по городу поползли слухи о нехватке риса: с целью сдержать рост цен Хунань запретила его вывоз за пределы провинции.
В соответствии с инструкциями М. Бородина Политический Совет Гоминьдана отказался от забастовочной борьбы, принял меры к стабилизации денежной единицы, регулированию цен и облегчению положения безработных.
Военный баланс сил вновь нарушился. Войска Тан Шэнчжи продвигались на север, чтобы слиться в Хэнани с армией генерала Фэн Юйсяна. Небольшой гарнизон, оставшийся в Хубэе, дал Чан Кайши хороший шанс в деле проверить прочность уханьского режима. 18 мая отряд националиста Ся Доуина подошел вплотную к Учану. В городе началась паника. Командующий местным гарнизоном коммунист Е Тин, собрав несколько сотен кадетов военного училища и резервистов, принялся спешно крепить оборону. Ему на помощь Мао направил около четырехсот слушателей Института крестьянского движения, которые с древними фузеями в руках патрулировали городские улицы.
Утром следующего дня воинство Е Тина обратило в бегство едва не окружившего город противника. Однако искры, которые высек Ся Доуин, оказалось не так просто потушить.
В Чанша жители шепотом начали говорить о том, что Ухань пал, Ван Цзинвэй вынужден был бежать, а Бородин убит. Тлевший между левым и правым крылом Гоминьдана конфликт разгорелся с новой силой. Происходили открытые столкновения между солдатами и активистами крестьянских ассоциаций, а 19 мая демонстрация коммунистов избила родственника заместителя командующего революционными силами Тан Шэнчжи.
Двумя днями позже, 21 мая 1927 года, в День Лошади по старому лунному календарю, начальник гарнизона Чанши Сюй Кэсян принял решение положить конец смуте.
В отличие от лидеров КПК в Шанхае хунаньские партийные руководители довольно быстро поняли, куда дуст ветер. Однако три тысячи рабочих-пикетчиков, имевшихся в их распоряжении, были вооружены лишь копьями и бамбуковыми палками. Едва удалось укрыть в надежных местах женщин и детей, как к ночи в городе началась стрельба, которая не прекращалась до рассвета. «Языки пламени вздымались до неба, — писала впоследствии жительница города. — От здания крестьянской ассоциации доносилась громкая пальба, строчили пулеметы… Мы все собрались в комнате и дрожали от страха. Мне нужно было покормить шестимесячного сына, но молоко кончилось. Мальчик безостановочно плакал…»
Позже Сюй Кэсян самодовольно заявил: «К утру город освободился от густой пелены красного террора. Я разогнал этот мрачный туман одним взмахом руки».
В течение трех последовавших за этим недель в Чанша и ближайших окрестностях были убиты не менее десяти тысяч человек. К старому месту казни у Западных ворот ежедневно приводили группы коммунистов либо заподозренных в сочувствии к ним. Многие горожане гибли в столкновениях с отрядами крестьянской самообороны, приступившими к последним отчаянным вылазкам после приказа Хунаньского комитета КПК.
Из Хунани волна репрессий докатилась до Хубэя, где пришедшие от поражения в ярость войска Ся Доуина вымещали свое унижение на тысячах невинных сельских жителей. В Цзянси роспуск крестьянских ассоциаций привел к взрыву негодования даже среди мелких землевладельцев. По всему Центральному Китаю красный террор сменялся белым: отряды миньтуаней — помещичьей полиции — не щадили тех, кто осмеливался выражать недовольство действиями властей. В отчете, подготовленном для Всекитайской крестьянской ассоциации, Мао в середине июня писал:
«В Хунани… они отрубили голову одному из руководителей профсоюзов и пинали ее ногами по улице, а затем вспороли живот казненному, налили туда керосина и подожгли… В Хубэе революционным крестьянам выкалывают глаза и вырывают языки, их четвертуют, режут ножами и клеймят раскаленным железом. Женщинам протыкают проволокой груди, раздевают их догола и водят в таком виде по улицам, а потом просто разрывают на части…»
В хунаньском уезде Лилин погибли более восьмидесяти тысяч человек, население четырех соседних сократилось на триста тысяч. Бойня по ужасу затмила все злодеяния Злобного Чжана, когда его войска заняли провинцию десятью годами раньше. Подобного Китай не помнил со времени кровавой бойни восстания тайпинов в 1850 году.
События Дня Лошади и их трагические последствия заставили КПК по-новому оценить ситуацию в стране. «Полученный партией урок, — писал Чжан Готао, — убеждает в одном: против оружия можно бороться только таким же оружием».
Осознание этой истины придет гораздо позже. Поначалу руководство КПК не знало, как реагировать на происходившее, и предавалось неторопливым раздумьям. Когда вести о трагедии в Чанша достигли Ухани, коммунисты все еще приходили в себя от неудавшегося рейда генерала Ся Доуина и уже не в первый раз обсуждали планы сокращения размаха крестьянского движения. 25 мая Политбюро пришло к выводу, что причиной случившегося послужила излишняя активность крестьян, непродуманными действиями накликавших на себя беду. На следующий день М. Бородин отправляется в Чанша с комиссией, которая должна прояснить ситуацию на месте. Сразу после отъезда комиссии Мао в телеграмме предложил хунаньским руководителям КПК «проявить в общении с правительственными чиновниками максимум терпения, чтобы избежать новых трений между двумя партиями». Но до Хунани Бородин так и не добрался. На границе провинции комиссию отослали назад (по некоторым источникам, в противном случае Сюй Кэсян угрожал членам комиссии смертью). Только после этого ЦК КПК обратился к руководству Гоминьдана с призывом наказать самоуправство Сюй Кэсяна, выслать в Чанша экспедиционный корпус Тан Шэнчжи и предоставить крестьянам для самозащиты оружие. Ни одно из требований коммунистов выполнено не было.
В конце мая Мао попросил Политбюро направить его в Хунань для перестройки провинциальной парторганизации. Через десять дней он получил приказ прибыть в Сянтань и создать там новый партийный комитет провинции. Несмотря на то что решение было едва ли не в тот же день отменено, с начала июня Мао начал играть все возрастающую роль в партийном строительстве в Хунани.