На этом везение Мао кончилось. Полк 1-й дивизии, состоявший из частей регулярных войск, попал в засаду и потерял два своих батальона. На следующий день, 12 сентября, другой полк занял хунаньский городок Дунмэнь, стоявший в пятнадцати километрах от границы с Цзянси. Но контратака провинциальных войск вынудила полк отступить назад. Разочарованный Мао послал Хунаньскому парткому записку, в которой предложил отказаться от намеченного в Чанша на 16 сентября восстания рабочих.
Но неудачи продолжали преследовать Мао. 2-й аньюаньский полк, захватив довольно крупную железнодорожную станцию Лилин, двинулся на Лоян для встречи с основными силами. Однако они не подошли, и полк попытался взять город самостоятельно. Через сутки правительственные войска окружили его и истребили до последнего бойца.
Поражение не могло быть более сокрушительным.
Из трех тысяч человек, выступивших неделей раньше в поход, в строю осталось менее половины: кто-то погиб в бою, кто-то перешел на сторону противника; многие дезертировали. Восставшие заняли два или три небольших городка на провинциальной границе, но ни один не удержали более суток. Чанша так и осталась вне пределов их досягаемости.
Три дня длились споры о том, что делать дальше. Один из командиров полков предложил перегруппировать силы и еще раз штурмовать Лоян, но Мао отказался. Еще в начале августа он сказал Ломинадзе, что, если восстание в Хунани потерпит неудачу, оставшиеся войска должны уйти в горы. Собравшийся 19 сентября в приграничной деревне Вэньцзяши Фронтовой комитет поддержал этот курс. На следующее утро Мао объявил армии: похода на Чанша не будет, однако это не означает, что борьба окончена.
Ему требовалось создать новую базу — там, где противник окажется слабее. 21 сентября армия выступила на юг.
Столь же безуспешными были попытки поднять восстания в Хубэе и других провинциях. За две недели потери армии составили более тринадцати тысяч человек, причем большинство из них дезертировали. Когда оставшиеся силы добрались до побережья, от их боевого духа почти ничего не осталось. В начале октября почти все военное руководство, включая Хэ Луна, Е Тина, Чжан Готао и Чжоу Эньлая, на купленных у рыбаков лодках переправилось в Гонконг, уже тогда служивший прибежищем для многих недовольных. Вся кампания, как позже признал Чжан Готао, «в военном и политическом плане оказалась незрелой» и результата не принесла.
В ноябре на заседании в Шанхае Политбюро подвело итоги. «Генеральная линия партии» и курс на вооруженное восстание были признаны «абсолютно правильными», а причиной поражения явился «расчет только на военную силу» и «недостаточная мобилизация широких народных масс».
Виновных ждало наказание. Руководителей Хунаньской парторганизации обвинили в том, что они «сделали упор на местных бандитов и горстку плохо обученных вояк». Мао, оставшись членом ЦК, был, по настоянию Ломинадзе, выведен из состава Политбюро. Пэн, которого посланец Коминтерна Мейер назвал «трусом и предателем», лишился всех постов. Всю ответственность за фактическую потерю армии понесли Чжан Готао, также исключенный из Политбюро, и Тань Пиншань, поплатившийся за свои ошибки партийным билетом. Чжоу Эньлай и Ли Лисань отделались выговорами.
Впервые лидеры КПК испытали на себе силу большевистской дисциплины сталинского типа.
Признав генеральную линию верной, руководство КПК повело партию дорогой новых разочарований, самым горьким из которых стало декабрьское поражение восстания в Кантоне. Под командованием Е Цзяньина революционные отряды при поддержке полутора тысяч кадетов гоминьдановского военного училища в течение трех дней удерживали город в своих руках, пока не подоспели части регулярных правительственных войск. В последовавшей бойне были убиты тысячи членов партии и их сторонников. Связанных группами, побежденных сажали в баржи, вывозили в море и бросали за борт. Пятерых российских подданных расстреляли прямо у стены советского консульства. Вскоре после этого власти объявили о закрытии в Китае всех советских миссий.
Членов Политбюро происходившее ничуть не смутило. Сокращение рядов партии с 57 тысяч в мае до 10 тысяч в декабре, казалось, только подстегнуло революционные настроения руководства. Деятели сталинской закалки типа Ломинадзе, Мейера или Хайнца Ноймана в Кантоне лишь подливали масла в огонь. Всеми ими двигало подспудное отчаяние, вызванное провалом союза с Гоминьданом и толкавшее партийные верхи к нагнетанию атмосферы вражды и нетерпимости в обществе.
К весне у коммунистов осталось всего несколько форпостов, расположенных в самых бедных и труднодоступных районах страны: в северных уездах Гуандуна, вдоль границы между Хунанью и Цзянси, в треугольнике Хубэй — Хэнань — Аньхой и на острове Хайнань.
Три последующих года политика Коммунистической партии Китая ковалась в бесконечной борьбе между Москвой, шанхайским Политбюро, руководителями провинциальных парткомов и полевыми военачальниками-коммунистами. Яблоком раздора был вопрос: какой путь правильнее — революции крестьянской или городской? Восстания или вооруженной борьбы?
В этих спорах Мао предстояло сыграть ключевую роль. Но осенью 1927 года перед ним была только одна цель — выжить.
25 сентября, через четыре дня после выхода из Вэньцзяши, его небольшая армия вступила в бой в гористой местности к югу от Пинсяна. Упал убитым командир дивизии Л у Дэмин, перестал существовать 3-й полк, двести или триста бойцов из крестьянских отрядов самообороны разбежались, прихватив с собой оружие и имущество. Остатки войска удалось собрать в деревушке Саньвань, что в 40 километрах к северу от горного массива Цзинганшань.
Здесь Мао перегруппировал силы и тех, кто еще стоял в строю, свел в один полк — 1-й полк 1-й дивизии Первой рабоче-крестьянской революционной армии. Он назначил политкомиссаров и в точности следовал принципам учеников генерала Блюхера, строившего армию Гоминьдана. В каждом взводе имелась партийная ячейка, ячейки составляли парторганизацию роты; работу парторганизаций направлял партком батальона. Высший орган руководства — Фронтовой комитет, секретарем которого оставался Мао.
Его весь предыдущий опыт лежал в сфере политических теорий: с массами он работал лишь в качестве профсоюзного лидера в Чанша и довольно отстраненно наблюдал за развитием крестьянского движения в родной провинции. Сейчас впервые в жизни Мао требовалось превратить неорганизованное сборище гоминьдановских мятежников, плохо вооруженных рабочих и крестьян, бродяг и бандитов в монолитную революционную силу, способную противостоять превосходящему ее по веем аспектам противнику.
Политика, которую проводил Мао, легла в основу создания невиданной для Китая армии. Прежде всего он заявил, что служба в новых вооруженных силах осуществляется исключительно на добровольных началах: всякий может оставить армию, при этом его еще снабдят деньгами на дорогу до дома. Офицерам запрещалось рукоприкладство; в частях контроль за соблюдением принципов демократии осуществляли солдатские комитеты. Все военнослужащие были обязаны уважительно относиться к гражданскому населению: не нарушать правил вежливости, платить справедливую цену за покупки и не позволять себе «взять без спросу чужую картофелину».
Для страны, народ которой сложил поговорку «Из хорошего железа не делают гвоздей, из хороших людей не делают солдат», где «хороший солдат» просто брал то, что ему нужно, а «плохой» грабил, насиловал и убивал, где офицеры варварскими методами насаждали дисциплину, — для такой страны создаваемая Мао армия действительно была революционной.
Оставалось решить вопрос: куда эта армия двинется?
Через неделю после прибытия в Саньвань Мао установил контакт с неким Юань Вэньцасм, за пять лет до этого входившим в шайку местных головорезов, которые называли себя «Обществом длинных ножей». В 1926 году Юань попал под влияние коммунистов и даже стал членом партии, а свою шайку превратил в отряд самообороны. У отряда насчитывалось около шестидесяти древних ружей и сохранились тесные связи с такой же группировкой бывшего портного Ван Цзо, действовавшей в горах Цзинганшань.