Тонкий дипломатический расчет Мао не оправдался. Получив пост секретаря, Лю тут же направил все усилия на то, чтобы ограничить полномочия Фронтового комитета. На очередном совещании руководства, состоявшемся 8 июня в Байша, Мао пришел к выводу о том, что полномасштабная конфронтация уже неизбежна. Он с горечью заявил: «Фронтовой комитет находится между жизнью и смертью; с одной стороны, комитет несет ответственность за положение дел в 4-й армии, с другой — он лишен всякой реальной власти. В подобной ситуации товарищи должны подыскать нового секретаря. Я ухожу».
Его слова хотя и были чистейшей воды блефом, но необходимый эффект поначалу произвели. Тридцатью шестью голосами против пяти совещание постановило упразднить воссозданный всего неделю назад Военный комитет. Вопросы выработки стратегии и кадровую политику рассмотрела Всеармейская партийная конференция, работой которой в стенах местной школы через две недели стал руководить Чэнь И.
Делегаты конференции подвергли резкой критике присущий Мао авторитарный стиль руководства и указали на «отдельные недостатки» в работе Чжу Дэ. В ответ Мао предупредил собравшихся об опасности перехода армии на «позиции бандитского мировоззрения», толкающего ее к методам партизанской войны вместо консолидации сил в запланированных базовых районах. Конференция нашла эти высказывания «беспочвенными» и признала ошибочным решение об установлении в годичный срок советской власти на территории всей провинции. При выборах нового состава Фронтового комитета Мао и Чжу Дэ остались его членами, а Чэнь И стал секретарем. В третий раз за двадцать один месяц, прошедший после ухода в горы, фигура Мао оказалась в тени.
В самый разгар политических страстей у девятнадцатилетней Хэ Цзычжэнь родилась дочь. Из-за отсутствия возможности держать ребенка рядом с собой она поступила так же, как и другие сопровождавшие армию. женщины: через полчаса после появления девочки на свет Хэ передала младенца в крестьянскую семью вместе с конвертом, где лежали пятнадцать долларов. Позже Хэ Цзычжэнь написала, что не проронила при этом ни слезинки.
На протяжении пяти последующих месяцев Мао почти не занимался активной руководящей работой. Причина — слабое здоровье, но скорее душевное, а не физическое. Хэ вспоминала, что «он был болен — и огорчен. Последнее только добавляло ему страданий». Однако и дурное настроение не помешало Мао провести весь июль в Специальном комитете западной Фуцзяни, где он объяснял своим товарищам, как им лучше обустроить новый базовый лагерь, который должен был стать провинциальной колыбелью советской власти. Мао категорически отказался работать во Фронтовом комитете, занятом составлением планов партизанской войны. По этому вопросу у него разгорелся жаркий спор с Чэнь И, причем бледные от ярости оппоненты даже не утруждали себя подбором слов.
Столкнувшись с непримиримо враждебной позицией, Фронтовой комитет решил в конце июля направить Чэня в Шанхай, чтобы обсудить создавшееся положение в ЦК. Во время его отсутствия обязанности секретаря исполнял Чжу Дэ.
Через несколько дней Мао заболел малярией и вместе с Хэ Цзычжэнь уехал бороться с болезнью в уединенную горную хижину. На двери он повесил табличку «Приют книжника».
Тактика внезапного выхода из схватки, которую позже Мао применял неоднократно, оказалась на редкость эффективной. Еще до приезда Чэнь И в Шанхай Политбюро вместе с копиями резолюций Всеармейской партийной конференции получило письмо Мао с изложением его позиции по вызвавшим разногласия вопросам. Ознакомившись с бумагами, члены Политбюро пришли к выводу, что делегаты конференции слишком поторопились. В конце сентября Чжу Дэ получил директиву, где ЦК подчеркивал важность централизованного партийного руководства и полностью одобрил линию Мао на укрепление роли секретаря партийной организации. «Никакой патриархальной системой здесь и не пахнет, — говорилось в директиве. — Не забывайте, что Красная армия — это не просто боевая дружина, на ней лежит ответственность за пропагандистскую и политическую работу».
Вся вина за вспыхнувшую склоку была возложена на Лю Аньгуна, втянувшего парторганизацию во фракционную борьбу. Он получил приказ вернуться в Шанхай, но, сраженный пулей в бою, выполнить его не успел.
Ознакомившись с директивой, Чжу созвал новую партийную конференцию и послал гонца к Мао. Тот отказался: «Я не могу просто так взять и вернуться». Тогда конференция обратилась к нему с официальной просьбой принять участие в ее работе в качестве секретаря Фронтового комитета. На этот раз Мао ответил согласием — и прибыл в зал на носилках. Этот артистизм принес неожиданный результат: полученное в Москве весной следующего года известие о критическом состоянии здоровья Мао произвело такое впечатление, что Коминтерн опубликовал его некролог. Возвратившийся тремя неделями позднее Чэнь И привез с собой новый документ, одобренный Чжоу Эньлаем и Ли Лисанем. «ЦК сурово осуждает узость миропонимания тех товарищей, которые считают, что для революции Красная армия — это все», — напоминал Шанхай, отмечая далее ошибочность идеи Мао о скорейшем создании опорных баз и установлении в течение одного года советской власти на всей территории провинции Цзянси. В вопросе взаимоотношений между Мао и Чжу Дэ Центральный Комитет отказался принять чью-либо сторону, заявив, что «оба в равной мере несут ответственность за неправильные методы работы».
Оба были не правы, «заняв прямо противоположные позиции, погрузившись в пучину взаимной подозрительности и поливая друг друга обвинениями, абсурдными с политической точки зрения». На обыденном языке это означало, что они вели себя как рассорившиеся дети. Мао, говорилось в документе, должен остаться секретарем Фронтового комитета и вместе с Чжу учиться работать более продуктивно.
Послание ЦК и записка из Фронтового комитета, требующая его срочного возвращения, застали Мао в западных районах Фуцзяни только в конце октября. Он лишь прочитал их — не более.
Малярия не имела к этому ни малейшего отношения: к тому времени уездный партком достал для Мао хинин, и болезнь уже отступила. В ход опять шли политические соображения: трижды за последние два года партийное руководство — ЦК, Хунаньский партком, а сейчас и Фронтовой комитет — оставляло его в забвении. Теперь пусть лидеры сначала убедятся в том, что Мао действительно необходим, — тогда он, так и быть, вернется. Целый месяц Мао провел в неторопливых беседах с местными крестьянами о предстоящей земельной реформе, не оставляя ежевечерних попыток продолжить изучение английского.
18 ноября, после тяжелейшего военного поражения в Гуандуне, где армия потеряла треть личного состава, Чжу Дэ и Чэнь И направили Мао второе письмо. И опять он молчал. Еще через неделю Фронтовой комитет на своем бланке любезно попросил его «согласия вернуться и возглавить нашу работу». Просьбу подкрепил высланный для сопровождения секретаря эскорт из взвода бойцов. Душа Мао оттаяла, и 26 ноября он приступил к работе.
Заверив центр, что никаких проблем с привитием армии правильного мировоззрения «в свете генеральной линии ЦК КПК» не будет, Мао без устали укреплял позиции, исподволь навязывая партийной организации свою трактовку документов Политбюро и опуская в них все, что ему было не по вкусу.
Созванная им в декабре 1929 года на севере Фуцзяни конференция стала прообразом тех «кампаний по очищению», которые годы спустя стали для Мао излюбленным способом подгонки коллективного разума партии под собственные идеи. На протяжении десяти дней семинары под руководством секретарей парторганизаций и политкомиссаров «искали корни различных ошибочных воззрений, обсуждали наносимый ими вред и способы его устранения». Степень ошибочности определял сам Мао, и больше всего заблуждавшихся было, конечно же, среди сторонников Чжу Дэ.
Нужную тональность задал конференции политический доклад Мао «Проблемы исправления ошибочных и непролетарских идеологических тенденций в партии». В нем автор беспощадно обрушивался на «чисто военное мышление» и «пагубные идеи ультрадемократии», названные «идеалистическими извращениями понятия дисциплины», и призывал всех военнослужащих руководствоваться исключительно идеалами партии и держать ответ перед ней одной. Через девять лет тот же принцип Мао сформулировал более сжато: «Винтовке диктует свою волю партия; винтовка же никогда не сможет командовать ею».