Ни события в Футяни, ни лившаяся рекой кровь в армии не могли остановить Мао, решительным образом громившего войска Чан Кайши, который предпринял первую попытку окружить революционные силы. Болес того, трагедия, похоже, способствовала успеху коммунистов: прошедшие горнило чистки бойцы и командиры превратились в спаянную железной дисциплиной силу, готовую костьми лечь на пути врага.
Однако о снисхождении к вероотступникам из Юнъяня не могло быть и речи. Когда в начале 1931 года Сян Ин прибыл в базовый лагерь «красной зоны», первой его задачей стало нейтрализовать «футяньских демонов». Укрепивший свой авторитет последними победами, Мао чувствовал, что пролитой крови уже достаточно. Арестованный в Хуанпи Ли Вэньлинь был освобожден с испытательным сроком, а Ли Шаоцзю отделался выговором за «превышение должностных полномочий». 16 января 1931 года новый состав Центрального Бюро, назвав инцидент в Футяни «антипартийным выступлением одиночек», объявил об исключении из партии Лю Ди и четырех других главарей мятежников. В решении отмечалось, что «до сих пор отсутствуют всякие доказательства принадлежности бунтовщиков к агентам Гоминьдана». На протяжении последующих шести недель Сян Ин попытался навести мосты, роняя осторожные намеки на то, что обманутые могут рассчитывать на объективную партийную оценку их действий.
Для Мао такой подход был равнозначен самоотречению, слова Сян Ина приводили его в ярость, ведь основной причиной событий в Футяни стала фракционная борьба. Однако в вопросе обоснованности кампании против гоминьдановской агентуры Сян Ин безоговорочно поддержал точку зрения Мао, как и большинство членов партии в целом. Аресты подозреваемых продолжались весь январь и февраль. Даже засевшие в Юнъянс, заверяя руководство в своей невиновности, признавали, что репрессии были необходимы:
«Мы не отрицаем: гоминьдановская агентура создала в Цзянси разветвленную организацию, щупальца которой протянулись и в советские районы. В борьбе с нею мы принимали самое активное участие… Товарищ Дуань Лянби был первым, кто открыто выступил против агентов Гоминьдана в Специальном комитете провинции Цзянси. Теперь его же обвиняют в предательстве…»
То, что бывшие руководители «комитета действия», пройдя через пытки, все же находили в себе силы ратовать за продолжение чистки, говорит многое о царивших в «красной зоне» умонастроениях. В марте 1931 года большинство лидеров мятежников сложили оружие и покорились воле партии, уверенные в том, что справедливость восторжествует.
К несчастью, их возвращение в лоно совпало с известием об участи Ли Лисаня. Новое шанхайское руководство заняло в отношении футяньских событий крайне жесткую позицию. Происшедшее рассматривалось теперь как «продолжение антикоминтсрновской, антипартийной линии Ли Лисаня», направленной на «развал Красной армии и уничтожение советских районов». В апреле Лю Ди предстал перед военным трибуналом. Комиссия под председательством Чжу Дэ приговорила его к смертной казни, и Лю Ди был обезглавлен. Тогда ему еще не исполнилось и двадцати пяти лет. Такое же суровое наказание постигло Ли Бофана и двух других военачальников.
Правильность выбранного курса подтвердило расширенное совещание Центрального Бюро партии, проходившее под бдительным оком делегатов 4-го пленума:
«Агенты Гоминьдана создали внутри КПК собственную маленькую партию и под флагом революции развернули оголтелую контрреволюционную деятельность. Закономерен вопрос: как такое стало возможным? Главные причины этого заключаются в следующем: крупные землевладельцы и зажиточное крестьянство обнаружили, что просочиться в ряды партии не составляет особого труда… С развитием революции эти элементы неизбежно пойдут дорогой предательства. Кроме того, партия следовала глубоко ошибочной политической линии Ли Лисаня. Третий момент: в прошлом мы не уделяли достаточно внимания очищению наших рядов от прокравшихся враждебных элементов. Разоблаченных агентов расстреливали на месте — вместо того чтобы получить от них ценную информацию о сообщниках… Вот почему здоровый организм партии оказался пораженным изнутри столь опасной болезнью…»
Возглавлявшийся Мао Фронтовой комитет был удостоен самой высокой похвалы за правильный, политически выверенный курс и четкую классовую позицию в вопросе о футяньском мятеже. На себя же Центральное Бюро наложило суровую епитимью за «примиренческую политику в отношении Ли Лисаня и глубоко ошибочный подход к оценке событий в Футяни, спровоцировавший в партийных организациях всех уровней обывательски благодушную реакцию на присутствие в их рядах агентов Гоминьдана».
Резолюция, в которой говорилось о том, что «линия Ли Лисаня и деятельность «АБ-туаней» являются двумя сторонами одной медали», давала в руки Мао и нового партийного центра огромные преимущества. Теперь у Мао имелись все основания заявлять, что цель чистки — вовсе не искоренение фракционных разногласий, но защита принципиальной линии партии. Вернувшаяся из России в Шанхай когорта сталинистов ставила основной своей задачей углубить процесс большевизации партии, для чего в первую очередь требовалось выявить сторонников Ли Лисаня и сломить скрытое сопротивление вольнодумцев. Другими словами, КПК предстояло стать послушным орудием проведения в жизнь принципов ленинизма. Сведенное лишь к проискам гоминьдановской агентуры все многообразие оппозиционных взглядов и течений значительно облегчало выполнение этой грандиозной миссии.
Начавшаяся незадолго до совещания чистка в результате приняла невиданные масштабы. Несмотря на неоднократные попытки ввести ее в контролируемое отделами политической безопасности русло, необразованные, часто неграмотные чиновники местных комиссий по чистке обрели прямо-таки безграничную власть. Смерть приходила к людям без всякого предупреждения. Инспектор ЦК КПК сообщал:
«Те, кто выражал недовольство политикой партии во сне, кто не хотел нести транспаранты с лозунгами, держался в стороне от массовых шествий или не являлся на партийные собрания… арестовывались как агенты «АБ-туаней». Население пребывало в таком страхе, что многие отказывались от предлагаемой новой работы даже в тех случаях, когда их ждало повышение — риск быть обвиненным в пособничестве АБ-туаням для новичка всегда выше… В разгар чистки опасность представлял даже обычный разговор с собеседником. Простые члены партии часто не ходили на собрания, если на них не присутствовал какой-нибудь высокий чин, который мог бы потом подтвердить, что именно говорили и слушали присутствовавшие.
Во второй половине лета отдел политической безопасности провинции Цзянси внес предложение об аресте каждого зажиточного крестьянина с целью выяснения его принадлежности к «АБ-туаням». Работники отдела прямо говорили о том, что лучше расстрелять сотню невиновных, чем оставить на свободе одного злодея… Партийные и революционные органы были абсолютно вольны арестовывать, допрашивать, выносить и приводить в исполнение приговоры. Преданность делу революции доказывалась лишь активным участием в объявленной на «АБ-туаней» охоте».
Когда допрашиваемых начинали пытать с целью получить от них детали организации агентурной сети, большинство называли своих знакомых либо пытались вспомнить фамилии партийных чиновников. Чтобы хоть как-то обезопасить себя от наветов, последние глубоко в столы прятали нагрудные значки со своими именами.
В ходе третьей кампании Чан Кайши у партийных следователей уже не оставалось времени для допросов. Некоторые части Красной армии объявляли своеобразную перекличку: признавшимся в принадлежности к «АБ-туаням» гарантировалось прощение, отрицавшие свою с ними связь подлежали расстрелу.
В июле подразделения 20-й армии, которые после футяньских событий ушли в Юнъян, получили срочный приказ вернуться в базовый лагерь, чтобы дать отпор наступавшим отрядам Чан Кайши. 23-го числа у Пинаньчжая, в тридцати пяти километрах от Юйду, они соединились с частями Мао. Их командир Цзэн Бинцюнь, поддерживавший связь с Центральным Бюро, был уверен в том, что политическая буря миновала его подчиненных. Но вскоре прибывших разоружили, а командиров, в том числе и самого Цзэн Бинцюня, арестовали; рядовых бойцов перевели в другие части. Через несколько часов 20-я армия просто перестала существовать. Никогда больше в вооруженных силах нового Китая не звучало ее наименование.