«Тактика действий партии избегала осады крупных городов страны. В прошедшие годы она была правильной, но сейчас обстоятельства изменились. Теперь главная задача заключается в расширении нашего влияния, в объединении разрозненных советских районов и использовании нынешней благоприятной в военном и политическом отношении ситуации для захвата одного или двух важнейших городов. Это откроет дорогу к победе дела революции в целых провинциях».
Анализ Бо был более трезвым, чем выводы его бесславно отброшенных партией предшественников. Однако ход движения мысли почти тот же. Депрессия, писал он, поставила экономику националистов на грань краха, в то время как Красная армия, «закаленная в кровавых битвах гражданской войны», обрела небывалую мощь. С изменением «баланса классовых сил» в стране становились настоятельно необходимыми и перемены в политике партии.
Определенные резоны в его рассуждениях присутствовали. На протяжении трех последних лет Мао тоже неоднократно призывал к победе в «отдельно взятой провинции». Пассивное выжидание было бесплодным: довольство достигнутым сводило боевой дух партии на нет. Объединение разрозненных «красных зон», подразумевавшее неизбежный захват городов, являлось логичным развитием политики коммунистов. Проблема же заключалась в том, что Бо Гу требовал неуклонно придерживаться «твердой наступательной линии», конечной целью которой был провозглашен захват Наньчана, Цзиани и Фучжоу (еще один город в Цзянси) — вне зависимости от любых тактических поворотов. Кроме того, сыграло свою роль и очевидное неравенство сил. Нанесенное в третий раз войскам Чан Кайши поражение внушило лидерам партии в Шанхае совершенно ошибочные представления о «небывалой мощи» Красной армии. Мао и Чжу Дэ было хорошо известно, что в нынешний момент, так же как годом раньше, армия не имела достаточных возможностей для успешной атаки на хорошо укрепленные оплоты гоминьдановских войск. Вот почему оба резко выступили против планов осады Ганьчжоу. Бо Гу, Чжан Вэньтянь и их сторонники рассматривали подобные сомнения как «чистой воды оппортунизм», как порок, присущий не политике, но тем, кто не намерен ей следовать.
В один из мартовских дней, вскоре после окончания Праздника фонарей, телохранители заметили приближавшихся к холму двух всадников. Ими оказались Сян Ин, исполнявший во время «болезни» Мао обязанности главы правительства, и его провожатый.
Атака на Ганьчжоу, с горечью сообщил Сян Ин, потерпела полное поражение. Начиная с середины февраля отряды Пэн Дэхуая в течение трех недель предприняли четыре изнурительных и безуспешных попытки прорвать оборону города. Не удалось даже заложить мины под городские стены. На помощь к осажденным из Цзиани и Гуандуна спешили четыре дивизии гоминьдановских войск, грозя отрезать силам Пэна все пути отступления. Военный совет срочно нуждался в помощи Мао и просил его прервать свой отпуск.
Сян Ину не пришлось повторять свою просьбу. Хэ Цзычжэнь умоляла Мао дождаться окончания разразившегося проливного дождя, но он отмахнулся от нее. «Болезнь» прошла.
Прибыв в Цзянкоу, небольшой городок в двадцати километрах от Ганьчжоу, Мао узнал, что Пэн смог вырваться из капкана. Оставался открытым вопрос: куда дальше должна направиться Фронтовая армия? Мао предлагал двинуть части в северо-восточные районы Цзянси и создать новую базу вдоль границы с Фуцзянью — там, где силы противника были значительно слабее, а горный рельеф местности благоприятствовал излюбленной в Красной армии тактике ведения боя. Однако большинство его коллег сочли такой вариант уводящим слишком далеко от указанной центром цели: поставить под прямую и непосредственную угрозу города Цзиань и Наньчан. Остро переживавший свою неудачу Пэн поддержал их. В результате совещание решило разделить силы: 3-я армейская группировка Пэн Дэхуая направилась вдоль реки Гань на север в сторону Цзиани, а 1-я группировка под командованием Линь Бяо попыталась занять три уездных города в центральных районах Цзянси, в ста тридцати километрах к юго-востоку от Наньчана. В качестве неофициального советника Мао последовал за Линь Бяо. Вскоре ему удалось убедить командующего и его комиссара, Не Жунчжэня, изменить маршрут похода и следовать в Фуцзянь. Поставив об этом в известность Военный совет, Линь двинулся к расположенному в соседней провинции Тинчжоу, чтобы ожидать там дальнейших указаний. Мао же, вернувшись в Жуйцзинь, сообщил в конце марта свою точку зрения Центральному Бюро.
И нашел поддержку. Чжоу Эньлай, руководивший работой двухдневного заседания, на давнем собственном опыте познал горечь военного поражения, когда отказался последовать совету Мао. Сян Ина переполняло чувство благодарности за то, что Мао без уговоров согласился вернуться в самое пекло. Единственный вероятный оппонент — Пэн Дэхуай — отсутствовал.
Но истинные причины этой весенней победы лежали глубже.
На заседании в Жуйцзинс впервые стала ясна подоплека взаимоотношений между Мао и Чжоу Эньласм — взаимоотношений, игравших на протяжении последующих пятидесяти лет чрезвычайную роль в судьбах всего Китая.
Будучи пятью годами моложе Мао, Чжоу представлял собой тип искусного в дипломатии, уравновешенного лидера, способного извлечь пользу из любой складывающейся ситуации. В своем стремлении достичь абсолютной победы он умел проявлять исключительную гибкость.
Любивший бросаться в крайности Мао обладал удивительным даром предвидения, твердыми убеждениями и неизбывной уверенностью в собственных силах. Ему были присущи тонкая организация мышления и безошибочная интуиция. Склонив на свою сторону Чжоу в Жуйцзине, он безостановочно пытался закрепить успех, раз за разом ставя более молодого коллегу перед свершившимся фактом — по мере того как отряды Линь Бяо углублялись в Фуцзянь, в направлении прямо противоположном предписанному. Постепенно Мао возвращал себе свободу маневра, которой так хотели лишить его «возвращенцы».
Первой целью группировки Линь Бяо был Лунъянь, расположенный на полпути от границ Цзянси до побережья Фуцзяни. Места эти Мао хорошо знал: зимой 1929 года там проходила партийная конференция. 10 апреля войска разогнали два оборонявших город полка и захватили семьсот пленных. Десятью днями позже пал Чжанчжоу, первый крупный город, куда вступили отряды Красной армии после сдачи Цзиани.
Мао ликовал. Участники боевого похода помнили, как в выцветшей армейской фуражке с пятиконечной звездой въехал он в город на белом коне. В посланной на следующий день Чжоу Эньлаю телеграмме Мао описывал восторг местных жителей, «со всех ног бросившихся навстречу нашим бойцам». Чжанчжоу был богатым трофеем: важный центр торговли с населением более пятидесяти тысяч, расположенный всего в восьмидесяти километрах от Амоя. Добыча состояла из полумиллиона долларов наличными, вооружения и боеприпасов, двух аэропланов (к сожалению, коммунисты не знали, как ими пользоваться) и имевших, пожалуй, наибольшую для Мао ценность книг школьной библиотеки. Для их отправки в Жуйцзинь бойцы реквизировали грузовик.
Новость вызвала у Бо Гу крайнее недовольство.
Детальная информация о фуцзяньском походе вызвала в Шанхае бурю негодования. Гневные нападки обрушились не только на голову Мао, осмелившегося сорвать тщательно разработанные центром планы продвижения на север; самой резкой критике подверглось все Центральное Бюро, допустившее столь грубое нарушение дисциплины.
Члены Бюро были вынуждены покаяться. На заседании, состоявшемся 11 мая под председательством Чжоу Эньлая (Мао в то время все еще оставался в Чжанчжоу), Бюро в муках партийной совести признало свои «величайшие ошибки» и обязалось в самые короткие сроки «решительным образом искоренить четко обозначившийся правооппортунистический уклон».