На следующий день, явно ощущая, что исход совещания мог быть куда более неблагоприятным, Мао отправился в армейский госпиталь в Тинчжоу. Там его ждала встреча с Хэ Цзычжэнь, уже готовой дать жизнь их второму ребенку — сыну. Но вскоре сглаженные проблемы дали о себе знать с новой силой. Пока шли споры в Нинду, Бо Гу и Чжан Вэньтянь тоже обсуждали ситуацию в Цзянси и пришли к выводу, что «консерватизм и честолюбие» Мао стали нетерпимыми. Он должен был немедленно покинуть армию и ограничиться работой в правительстве, а взгляды его получат самый решительный отпор. За неспособность отстоять линию партии подвергся критике и Чжоу.
Вести об этом пришли в Нинду сразу после отъезда Мао. Закончившееся совещание возобновило работу и отвергло уже согласованный компромисс. В силу вступали рекомендации центра. Узнав об этом, Мао пришел в ярость, обвиняя своих коллег в «закулисных маневрах» и разжигании «фракционной борьбы». Но изменить что-либо он уже не мог. 12 октября стало известно, что верховным политкомиссаром Фронтовой армии назначен Чжоу Эньлай. В течение двух лет Мао оказался напрочь отрезанным от принятия сколь-нибудь важных военных решений.
Вторую зиму подряд Мао встречал китайский Новый год, чувствуя себя физически разбитым и несправедливо обиженным. Палата небольшого санатория, которую он делил с двумя высокими партийными чинами, была намного уютнее промозглой сырости древнего склепа на Дунхуашани. В целом его положение в партии не изменилось, поскольку принятые в Нинду решения сохранялись в тайне. Но на этом преимущества заканчивались.
За двенадцать лет пребывания в рядах КПК Мао в шестой раз оказывался не у дел. Первый раз он отошел в сторону сам в 1924 году, когда ощутил, что его вера в победу заколебалась. Затем, в 1927 году, его ждала неудача восстания, приуроченного к празднику Середины осени. Через год только что созданный партком провинции Хунань заслал его в глушь Цзинганшани, в 1929-м он чувствовал себя обойденным в споре с Чжу Дэ по вопросам тактики партизанской войны. После этого, в 1932 году, было самозаточение в Дунхуашани. Последним потрясением стало совещание в Нинду. Во всех предыдущих случаях либо находились влиятельные друзья, либо он сам уходил в тень, уверенный в том, что вернется в схватку с новыми силами. Но сейчас Мао вынудило к уходу непримиримо враждебное и без всякой нужды спровоцированное им же центральное руководство партии. Вспыхнувший конфликт серьезно ослабил позиции тех, кто, как Чжоу Эньлай, мог бы оказать ощутимую помощь.
Мао очень похудел. Его потускневшие глаза и ввалившиеся щеки тревожили Хэ Цзычжэнь. Позже ходили разговоры, что он заболел туберкулезом, но скорее всего главная причина крылась в застарелой неврастении, волны которой всегда накатывали на Мао в периоды глубоких переживаний. Как-то он обронил в присутствии Хэ фразу: «Это выглядит так, будто они приговорили меня к смерти».
Вскоре после прибытия в санаторий произошла встреча, бросившая мрачную тень на весь грядущий год. Однажды Мао разговорился с Ло Мином, исполнявшим обязанности секретаря Фуцзяньского провинциального комитета партии. Речь шла о тактике действий гоминьдановских войск. Мао убеждал собеседника как можно быстрее вернуться домой, чтобы помочь развертыванию широкой партизанской войны — в помощь частям Фронтовой армии, готовившимся дать отпор четвертой кампании Чан Кайши. Ло передал соображения Мао в Фуцзяньский партком, где без промедления начали разрабатывать тактику действий партизан.
Усилившееся влияние центрального советского района и растущая угроза со стороны шанхайской полиции к этому времени уже убедили Бо Гу и Чжан Вэньтяня, что для всего партийного руководства настала пора перебираться в Жуйцзинь. Проезжая через Фуцзянь, Бо тоже встретился с Ло Мином, который с энтузиазмом принялся рассказывать о новой тактике, казавшейся, по его мнению, более грамотной, нежели «сухие и лишенные гибкости директивы», обязательные для выполнения в прошлом. Однако Бо Гу был последним, кто мог бы по достоинству оценить его искренность. По прибытии в Жуйцзинь Бо немедленно начал активную борьбу против влияния авторитета Мао на всей территории советского района. Искаженные слова Ло обличали Мао как «последовательного оппортуниста», культивирующего «пессимистические и пораженческие настроения» и «открыто призывавшего к самороспуску партии».
Через расследование по делу «линии Ло Мина» прошли тысячи партийных чиновников, среди которых были четверо молодых людей, чьи имена особенно тесно связывались с Мао: Дэн Сяопин — секретарь парткома уезда Хуэйчан на севере Цзянси, Гу Бо — бывший секретарь Мао, Се Вэйцзюнь — командир сформированной в Цзянси 5-й дивизии и Цзэтань — родной брат Мао. В апреле 1933 года все четверо были вызваны на разоблачительный митинг, где ораторы, обращаясь к ним не иначе как к «деревенским мужланам», наперебой говорили о том, что «в диких горных углах люди и понятия не имеют о марксизме». «Мужланы», в свою очередь, назвали своих обвинителей «господами из-за границы» (то есть из Москвы). Сразу после митинга четверку освободили от всех занимаемых ими постов. Эта же участь ждала и многих других сторонников Мао.
Сам он к этому времени уже вернулся в Епин, небольшую деревню неподалеку от Жуйцзиня, ставшую штаб-квартирой руководства партии.
Статус Председателя Республики означал, что для «кампании по критике Ло Мина» Мао недоступен. Поддержал его и Коминтерн, еще в марте потребовавший от Бо Гу пойти на «примирение с товарищем Мао», оказать на него «дружеское влияние» и предоставить ему «всю полноту ответственности за работу правительства». Заслуживает внимания тот факт, что, когда в 20-х и 30-х годах отношения Мао с креатурами Москвы часто оставляли желать много лучшего, сама его фигура становилась в глазах Кремля все более привлекательной. Начиная с 6-го съезда партии Мао превратился в единственного лидера КПК, безусловно поддерживающего Сталина по трем основным вопросам китайской революции: ведущей роли крестьянства, отношения к Красной армии и создания «красных зон» в деревне. Москва не могла не оценить подобного единодушия.
Однако в далекой Цзянси поддержка Кремля значила не так много. Хэ Цзычжэнь и Мао жили вместе с другими членами Центрального Бюро в старом, выстроенном из хорошего камня особняке, который бывший его владелец покинул не из страха перед коммунистами, а потому что в доме умерла его жена, после чего усадьба стала считаться сулящей несчастья. Руководство поселилось на первом этаже; комнаты выходили на крытую галерею, с четырех сторон окружавшую просторный внутренний двор. Галерею украшали резные балки и покрытые тонкой лаковой росписью ширмы. Лучшие помещения были отданы членам Политбюро ЦК Чжоу Эньлаю и Жэнь Биши. Мао досталась комната поменьше, с глиняными стенами и выложенным каменной плиткой полом. Чжоу жил за стеной. Чжу Дэ и Ван Цзясян поселились в самом дальнем конце, за большим залом, где проходили рабочие совещания Бюро.
С приездом Бо Гу все менялось. Продолжая оставаться членом Центрального Бюро, Мао оказался в такой политической изоляции, что порой целыми днями не видел своих коллег. Чжоу Эньлай и Чжу Дэ были на фронте, Ван Цзясян получил серьезное ранение осколком шрапнели. Остальные откровенно избегали Мао. В апреле ощущение одиночества усилилось. Националисты начали осуществлять регулярные авианалеты на Епин, и Мао, как и другим «вспомогательным сотрудникам», было приказано перебраться в Шачжоуба — деревеньку, расположенную километрах в двадцати на запад. Там его единственными собеседниками стали собственные братья и ближайшие родственники Хэ Цзычжэнь.
Время превратилось в личного врага Мао. На Цзинганшани в редкие периоды затишья вместе с Чжу Дэ и Чэнь И он погружался в беседы о поэзии, свои собственные строфы они украшали цитатами из классиков танской династии Ли Бо и Ду Фу, чьи дошедшие из тысячелетней давности шедевры всем троим были знакомы еще со школы. Позже Хэ вспоминала, как светлело лицо Мао в разговорах о литературе. Чтение настолько увлекало его, что он заказал себе штаны с особо вместительными карманами — чтобы было куда опустить книгу. Обычно немногословный, Мао преображался, когда речь заходила о творчестве, на эти темы он мог говорить часами. В споре с Хэ о ее любимом романс «Сон в красном тереме» Мао провел однажды всю ночь. Интересно, что описываемые автором события он представлял себе в виде борьбы двух фракций великого и могущественного императорского двора.