Выбор Мао обходного пути по труднопреодолимым горам оказался правильным. 12 июня, когда авангард 1-й Фронтовой армии спустился наконец в долину, возле деревни Давэй в уезде Маогун его встретили передовые части 4-й армии Чжан Готао. Приняв друг друга за группировки местных милитаристов, обе стороны вступили в перестрелку, и только знакомые сигналы труб предотвратили кровавое недоразумение: связи между армиями не было.
Мао, Чжу Дэ и остальной командный состав прибыли пятью днями позже. Соединение двух армий дало повод грандиозному факельному шествию, за которым последовал настоящий концерт самодеятельности. Двадцатичетырехлетняя Ли Бочжао, миловидная жена полкового комиссара Ян Шанкуня, лихо отплясывала неизвестное китайцам «Яблочко» — ему она обучилась еще в Москве. Мао произнес прочувствованную речь, а за ней последовал пир: 4-я армия успела экспроприировать у местных землевладельцев изрядные запасы продовольствия. Через несколько дней в деревню прибыли и основные силы 4-й армии во главе с самим Чжан Готао. Высокий и статный, на четыре года моложе Мао, он появился в сопровождении пышного кавалерийского эскорта. Под проливным дождем все Политбюро прождало его более двух часов. Состоялось новое празднование, а в полночь в задымленной опиекурильнями горной деревушке Ляпхэкоу лидеры партии и высшее военное руководство собрались на торжественный банкет.
Проведя восемь месяцев в непрерывных боях, бойцы 1-й Фронтовой армии ликовали: встреча с войсками Чжан Готао сулила долгожданный отдых и возможность пополнить сильно поредевшие ряды.
Однако Мао и Чжан были в этом далеко не уверены.
Их тревожили вопросы, далекие от идеологии или политики. Дело было вовсе не в различии взглядов на будущее китайской революции или методы ее борьбы. Со всей остротой вновь встал вопрос о власти.
От восьмидесяти шести тысяч, вышедших вместе с Мао в октябре прошлого года из Юйду, осталось менее пятнадцати. Чжан Готао имел в подчинении в три, если не в четыре раза больше. Люди Мао были в летних обносках, у Чжана — прекрасно экипированы. Измученные боями южане 1-й Фронтовой армии, непривычные к прохладному горному климату, страдали от недоедания. Даже когда пища находилась — обычная для Тибета цзампа (поджаренная ячменная мука), — желудки отказывались переваривать ее. Войска Чжана, в основном сычуаньцы, находясь в привычных с детства равнинных условиях, не испытывали голода и чувствовали себя в отличной форме.
Веем этим вполне можно было бы пренебречь, если бы партия располагала единым и твердым руководством. Но в 1935 году такового еще не было.
Принятые в Цзуньи решения во многом оставались спорными, поскольку на совещании тогда присутствовали лишь шесть из двенадцати действительных членов Политбюро. Чжан Вэньтянь, ставший временным лидером партии, никогда официально не избирался в ее Центральный Комитет, равно как и Бо Гу. Оба были кооптированы в его состав на чрезвычайном заседании в Шанхае — в нарушение всех процедурных тонкостей. После майского совещания в Хуэйли доминирующей фигурой Политбюро стал Мао.
По своему статусу Чжан Готао был ему равен. Как и Мао, он являлся одним из основателей партии, карьера его после 1923 года так же испытывала взлеты и падения. Если практика будней поставила у руля Мао, то что могло помешать не менее честолюбивому Чжану попытаться достигнуть того же?
В прежние годы высшим арбитром в столь щекотливых ситуациях всегда выступал Коминтерн. Однако на протяжении последних восьми месяцев до КПК не донеслось от него ни слова. За несколько дней до эвакуации из Жуйцзиня шанхайская полиция провела обыск размещавшейся на территории французской концессии штаб-квартиры партии и захватила шесть коротковолновых радиостанций. Связь с Москвой была восстановлена только летом 1936 года.
Со дня встречи двух армий 12 июня 1935 года оба руководителя приступили к предварительным маневрам. Чжан осторожно изучал подчиненных Мао военачальников, Мао же, в свою очередь, с бесподобным цинизмом восхвалял Отто Брауна, явившегося «олицетворением мудрости Коминтерна». За десять дней до их встречи в Лянхэкоу имел место интенсивный обмен телеграммами, в которых Политбюро, по настоянию Мао, предлагало создать новую базу на территории приграничных районов провинций Сычуань, Ганьсу и Шэньси, в междуречье Минь и Цзялин. Чжан вежливо возражал, Мао столь же сдержанно доказывал свою правоту: «Прошу Вас обдумать выдвинутый вариант еще раз». В лицо оба почтительно обращались друг к другу не иначе как «старший брат», но расчет за этими любезностями крылся простой. Чжан был твердо настроен облечь свою военную силу в соответствующую политическую власть. Мао, державший под контролем все Политбюро, был в состоянии помешать ему. Но какой ценой?
После трехдневных дискуссий, закончившихся 26 июня совещанием под председательством Чжоу Эньлая в ламаистском монастыре в Лянхэкоу, где стены почернели от копоти заправленных маслом ламп, Чжан неохотно согласился на компромисс. Главные силы двинутся на север, как и планировал Мао, и поведут активную наступательную кампанию, чтобы не превратиться в «увязших в иле черепах» и не стать еще раз жертвой стратегии националистов. Чжан получил назначение на должность заместителя Чжу Дэ — тогдашнего председателя Военного совета. Претворение в жизнь важнейшего вопроса объединения командования двух армий отложили до лучших времен.
По бумагам вес преимущества оставались за Мао. Чжан Готао принял его план.
Однако соглашение оказалось непрочным. Когда 1-я Фронтовая армия двинулась к северу для подготовки атаки на город Сунпань, гарнизон которого держал под контролем основной горный перевал, открывавший дорогу в Ганьсу, 4-я армия Чжан Готао отказалась выступить следом. Политбюро собралось вновь и предложило строптивцу занимаемый ранее Чжоу Эньласм пост Верховного политкомиссара. Чжан согласился, но 4-я армия так и осталась на месте. Атака на Сунпань закончилась поражением. Не принесла успеха и готовность Политбюро в ходе новых совещаний пойти на очередные уступки Чжан Готао.
Недоверие сторон и их недовольство друг другом продолжали нарастать. Главным камнем преткновения был вопрос конечного пункта похода. Не меньшие разногласия вызывала и проблема того, кто должен принять соответствующее решение. Мао требовал продолжить двигаться на север. Чжан считал более разумным идти на запад или на юг.
С целью избежать открытого раскола Политбюро на заседании в тибетской деревеньке Шаво в начале августа согласилось на дальнейшее укрепление властных полномочий Чжан Готао. Теперь вместе с Чжу Дэ он представлял высшее военное руководство Красной армии, разделенной на две колонны. Левая, куда входил и Генеральный штаб, состояла главным образом из частей 4-й армии. Мао же, как и все Политбюро, двигался вперед с намного меньшей правой колонной, объединившей в себе подразделения 1-й и 4-й армий под началом заместителя Чжана Сюй Сянцяня. В обмен на это Чжан согласился продолжить движение на север по покрытым обманчиво густой травой топям болот, единственному после поражения у Сунпани оставшемуся доступным пути в Ганьсу.
Все эти маневры являлись в меньшей степени плодом хитроумных замыслов Мао, чем могло показаться со стороны. Общий контроль за действиями армии продолжал оставаться у Политбюро, где главная роль принадлежала, безусловно, ему. Новые решения были мерой вынужденной и временной, они лишь оттягивали неизбежную и для всех очевидную развязку.
Десятью днями позже на заседании Постоянного Комитета, проведенном в отсутствие Чжан Готао, Политбюро отдало секретное распоряжение о сборе против него компрометирующих материалов и одобрило (нс распространив в парторганизациях) резолюцию ЦК, где намерение Чжана вести войска на запад, в пустынное высокогорье Цинхая, было названо «малодушной и трусливой попыткой бежать от опасностей». Отдельной фразой в резолюции подчеркивалось: «Такая политика ведет к нагнетанию в войсках страхов, преувеличению силы противника и к потере армией веры в победу. Это — правый оппортунизм».