На какое-то время все, казалось, утряслось. Невзирая на жесткие методы центра и внутреннее несогласие с ними Чжан Готао, обе колонны, каждая своим маршрутом, продолжали движение на север, разделенные примерно восемьюдесятью — девяноста километрами. Декорации для сцены, которую много позже Мао назвал «самым тяжелым моментом» своей жизни, были уже почти установлены.
Заросшее травами нагорье лежало на высоте трех с половиной тысяч метров в огромной излучине Хуанхэ (Желтой реки), бравшей исток в Гималаях и резко сворачивавшей к северу, во Внутреннюю Монголию. Вот что вспоминал о нем Отто Браун:
«Под подушкой пышной зелени лежали бездонные черные топи, в одно мгновение засасывавшие смельчака, решившего сойти с неверной и узкой тропы. Мы гнали перед собой табун лошадей, инстинктом угадывавших безопасный путь… По нескольку раз в день принимался идти проливной ледяной дождь, сменявшийся ночью изморосью или мокрым снегом. Во веем обозримом пространстве глаз не находил никакого укрытия: ни дерева, ни даже редкого кустарника. Спать приходилось сидя на корточках. Измученные истощением и невзгодами, многие уже не просыпались. А ведь стоял август! Питаться мы были вынуждены фуражным зерном, к которому не каждый день выдавали крошечный, твердый, как камень, кусочек высушенного мяса. Болотную воду пить было нельзя, и все же ее пили; у нас не имелось дров, чтобы вскипятить и хотя бы этим чуть обеззаразить ее. Среди личного состава опять начались вспышки дизентерии и тифа».
Многие умирали от того, что их желудок не мог справиться с грубым, немолотым зерном. Позже сходившие с ума от голода бойцы собирали в кровавых экскрементах целые зернышки, мыли их, как могли, и отправляли в рот.
У привыкших к буйной растительности морского побережья южан воля к жизни была парализована уходившими в бесконечность пустыми пространствами. Будущий министр иностранных дел КНР Цзи Пэнфэй, служивший тогда медбратом, писал: «Каждое утро мы устраивали перекличку тех, кто еще оставался жив. Некоторые лежали с открытыми глазами, но не имели сил подняться. Когда их ставили на ноги, они тут же валились в траву — уже мертвыми…» В переходе через нагорье Красная армия потеряла столько же людей, сколько погибло тремя месяцами раньше на крутых склонах Цзяцзиньшани.
Первой из адского плена болот вышла правая колонна Мао. Чтобы преодолеть семьдесят километров, отделявших Моуи от Баси, ей потребовалось шесть дней. Не успев ощутить под ногами твердую землю, красноармейцы были вынуждены вступить в бой с подоспевшей из восточных районов гоминьдановской дивизией — и они разбили ее!
Между тем заканчивался август, войскам Мао требовалось отдохнуть и перевести дух. Двигавшаяся в ста километрах от них под руководством Чжан Готао левая колонна тоже предприняла попытку пересечь топи. Когда ее передовой отряд подошел к притоку Хуанхэ реке Гэцю, то обнаружил, что вышедшая из берегов вода сделала переправу невозможной. О принятом решении повернуть назад Чжан известил Мао по радио, в капризном, детском раздражении обвинив его в собственных проблемах и приказав обеим колоннам разворачиваться на юг: «Отрезанные непроходимыми болотами, мы погибнем до единого человека, если ничего не предпримем. Места здесь пропитаны запахом смерти. Вы, уважаемый старший брат, настаивали на Баси. Полюбуйтесь теперь результатами! Продвижение на север не только неразумно, оно принесет нам лишь новые жертвы».
Вспыхнул яростный обмен радиограммами. Политбюро требовало неуклонного соблюдения первоначального плана. Чжан Готао стоял на своем: план никуда не годится. 8 сентября Чжан приказал своим командирам, приписанным на время похода к 1-й армии, вернуться в расположение основных сил.
Ночью произошло совещание Политбюро. Чжоу Эньлай, месяцем ранее заболевший гепатитом, принимал в нем участие, лежа в паланкине. Собравшиеся в самых примирительных тонах отредактировали составленный Мао текст радиограммы: «Мы, твои братья, надеемся, что ты еще раз обдумаешь предлагаемое нами решение… и согласишься пойти на север. Армия находится в нелегком положении, которое требует благоразумия от каждого».
Наутро Чжан Готао его проявил.
Но в посланной им радиограмме прозвучала некая настораживающая нота. Старый соперник Мао еще по Цзинганшани, 290 крупноголовый Пэн Дэхуай почуял ловушку и отдал тайный приказ своим войскам надежным щитом прикрыть штаб-квартиру Политбюро. Затем он обратился к Мао за советом: не стоит ли на случай предательской атаки взять командиров 4-й армии в заложники? Поразмыслив, Мао дал отрицательный ответ, а двумя часами позже начальник штаба Е Цзяньин получил перехват второй, секретной радиограммы Чжан Готао. В ней Сюй Сянцяню и его комиссару Чэнь Чанхао, столпам 4-й армии, приказывалось развернуть части правой колонны на юг. Между строк легко угадывалось распоряжение применить силу против всякого, кто предпримет попытку остановить их.
Мао, Бо Гу, Чжан Вэньтянь и Чжоу Эньлай собрались вновь, уже в штабе Пэн Дэхуая. Краткое совещание пришло к выводу, что, кроме как нанести удар первыми, другого выхода у них нет. Линь Бяо, чьи подчиненные находились в Эцзе, в двадцати милях к северо-западу, приказал ожидать развития событий на месте.
Позже Мао сказал, что в ту ночь судьба Красной армии висела на ниточке. За год, прошедший после выхода из Юйду, армия прошла почти десять тысяч километров и участвовала более чем в двухстах сражениях. На долю ее бойцов — в большинстве своем неграмотных крестьян — выпали испытания, которые показались бы невыносимыми для любой другой, более современной и подготовленной армии. Вырвавшись из болот, вооруженные силы коммунистов потеряли около девяти десятых всего личного состава. Неужели сейчас горстке смельчаков, принесших в жертву жизнь своих товарищей, предстоит пасть в кровавой междоусобной схватке?
В два часа ночи, под покровом глубокой темноты, части Пэн Дэхуая беззвучно покинули расположение. Е Цзяньин и Ян Шанкунь, прихватив с собой полный комплект топографических карт, украдкой покинули штаб Сюй Сянцяня и присоединились к войскам Пэна.
Об исчезновении военачальников очень скоро стало известно. Чэнь Чанхао в энергичном запале предложил отправить за беглецами погоню. Суровый и мрачный Сюй, военный до мозга костей, ответил ему отказом и послал Ли Тэ — одного из «возвращенцев» и пламенного сторонника Чжан Готао — во главе почетного кавалерийского эскорта убедить их в необходимости вернуться. Находившийся рядом с Мао Отто Браун вытолкнул Ли из седла, и члены Политбюро в течение получаса с недоумением слушали их ожесточенную перебранку на русском языке. Мао успокоил обоих. «Ты не жениха обручаешь с невестой, — сказал он Ли. — Начавшуюся в семье распрю уже не остановить». Любой боец 4-й армии, кто хочет остаться, волен сделать это, добавил он, однако 1-я армия все равно пойдет на север.
Чжан Готао направили еще одну, последнюю радиограмму с требованием подчиниться приказу: «Никаких возражений! Никаких задержек! Никакого своеволия!» Радиограмма осталась без ответа.
В то время как Сюй Сянцянь пробивался со своими людьми через болота навстречу Чжан Готао и глубоко несчастному Чжу Дэ, остававшемуся в течение следующего года на положении едва ли не заложника, командование 1-й армии решало иные задачи. С востока все ближе подступала мощная группировка националистов. На посту командующего Чжу Дэ был сменен Пэн Дэхуасм, а Мао вновь, как и раньше, стал политкомиссаром армии, насчитывавшей всего десять тысяч бойцов. Новые потери означали бы ее фактическую гибель.
В Эцзе ситуация осложнилась настолько, что Мао в отчаянии вспомнил об идее, впервые пришедшей ему в голову еще в Сычуани. Если армии удастся все же прорваться на север, то следует направиться к границе с Советским Союзом и при поддержке России попытаться создать новую базу где-нибудь в Монголии или Синьцзяне.
Однако до этого не дошло. После двухдневного марша на восток Красная армия вышла к перевалу Лацзыкоу, подходы к которому охраняли мощные укрепления националистов на переправе через Бай-лунцзян (Река Белого Дракона). Горная долина, сжатая двумя исполинскими утесами, сужалась у реки до ширины всего в несколько метров. Именно здесь Красную армию ждала удивительная победа, о которой потом слагали легенды. Группа из двадцати добровольцев, набранных среди бойцов полка Ян Чэнъу, вскарабкалась на неприступные склоны и забросала гранатами ничего не подозревавших гоминьдановцев. Последовавшая за этим схватка стала последней серьезной битвой Великого похода на север. Четырьмя днями позже, 21 сентября, 1-я армия вошла в город Хадапу на юге провинции Ганьсу. За четыре месяца, прошедшие после выхода из Юньнани, этот небольшой городок стал для армии первым, где основную часть населения составляли этнические китайцы, то есть ханьцы. Узнав из гоминьдановской газеты о существовании у коммунистов соседней провинции Шэньси своей базы, руководство похода отказалось от намерения двигаться к границам Советского Союза. По опаленным солнцем равнинам Северо-Западного Китая армия устремилась в Уци, что неподалеку от Баоани.