Целый месяц отряды шли по лунным пейзажам мимо огромных, правильной конической формы холмов, выросших из спрессовавшейся за века мертвой, светло-коричневой тончайшей пыли. Скудость почвы сделала эти районы беднейшими в стране. Каждые два-три года небогатый урожай уничтожался если не засухой, то наводнением. Местное население жило в пещерах, вырытых в рыхлых толщах лесса. Но после Тибета у бойцов Красной армии от этой картины сладко щемило сердце. Время от времени на тысячекилометровом пути случались стычки с мусульманской конницей, однако победа у Лацзыкоу заставила гоминьдановцев держаться в стороне от красноармейских частей. Посланный вперед авангард сообщил, что руководят местной базой Лю Чжидань и Гао Ган. Во время недавней партийной чистки оба были арестованы по подозрению в контрреволюционной деятельности. Приказ об аресте отдал Сюй Хайдун, командир Красной армии, несколькими неделями ранее с боями пробившийся в Шэньси из Эюйвани. Политбюро успело прибыть вовремя и распорядиться об освобождении несчастных.
В этой суровой и малопригодной для жизни местности Мао провел долгих двенадцать лет. 22 октября 1935 года, через год и четыре дня после его начала, Великий поход на север был официально объявлен закончившимся. Из тех, кто вместе с Мао покинул Юйду, осталось менее пяти тысяч человек.
Пока длился беспримерный поход, Китай не забывал и о том, что происходило в окружающем его мире. На юго-западе страны армия обратилась к населению с призывом объединиться для борьбы с японскими оккупантами. Узнав в июне от представителей 4-й армии о вторжении японцев в Монголию, Мао пишет гневное обличение Чан Кайши, обвиняя его в абсолютной неспособности оказать отпор врагу. Но только в начале сентября, когда 1-я Фронтовая армия вошла в Хадапу, он узнал, что настроения в стране начали изменяться, и даже Чан Кайши уже пересматривает свою политику непротивления.
Летом Япония вынудила Гоминьдан вывести свои войска из окрестностей Пекина и Тяньцзиня, уволить провинциальных чиновников, чье отношение к микадо было расценено как «враждебное», и опубликовать унизительный «манифест доброй воли», запрещавший населению проявлять любые антияпонские настроения. В обществе поднялась волна возмущения.
Почти обо веем этом Мао мог только догадываться. Однако даже то немногое, что он знал, убеждало: решение остановиться в Шэньси было верным. «Чжан Готао назвал нас оппортунистами, — сказал он в середине сентября на совещании командиров полков. — Но кто является ими сейчас, когда японский империализм расползается по стране, а мы идем на борьбу с ним?» Через неделю Постоянный Комитет Политбюро объявил северные районы Шэньси «новой базой борьбы с Японией». Для Мао это решение прозвучало сигналом охотничьего рога. После длившегося целый год беспорядочного отступления партия обрела четкую цель. Инстинктивная тяга Мао на север, пусть даже в подоплеке ее лежали совсем иные причины, не обманула его, а намерения Чжана отправиться на юг оказались в корне ошибочными. За восемь лет, прошедшие с того дня, когда в письме к Политбюро Мао написал, что «принятое решение заставило меня прыгать от радости», он уже достаточно остепенился. И тем не менее восторг от новой миссии партии, поставившей своей целью проучить Серого Дракона, то есть Японию, ощущался по-юношески остро. В горах на юге провинции Нинся Мао выразил свои чувства стихами:
Не только Мао задумывался осенью 1935 года о Японии. За становлением в Европе фашизма внимательно следил Сталин, и все большую его тревогу вызывало укрепление альянса между Берлином, Римом и Токио. Седьмой конгресс Коминтерна, состоявшийся в июле 1935 года, принял новую стратегию действий, направленную на создание широкого антифашистского фронта, где коммунисты плечом к плечу со своими заклятыми врагами — социал-демократами — будут совместными усилиями отстаивать завоевания пролетариата и самое главное его достижение — Советский Союз.
Результатом новой политики стало формирование во Франции и Испании правительств Народного фронта, объединявших в себе анархистов, коммунистов, либералов, социалистов и синдикалистов.
Для КПК все было намного сложнее. 1 августа Ван Мин, представлявший интересы партии в Москве, призвал к созданию «объединенного правительства национальной обороны», которое оказало бы действенное сопротивление японскому милитаризму. Однако анархистов, либералов и социалистов, с кем можно было бы бороться за общие цели, в Китае не было. Там имелся лишь Гоминьдан, а Чан Кайши, по словам Ван Мина, представлял собой предателя, «негодяя с лицом человека и сердцем животного», такого же врага, как и японцы. Заявление Ван Мина стало фактическим повторением давнего призыва КПК к объединению с любыми силами, в том числе и гоминьдановцами — при условии, что они откажутся от нападок на коммунистов и обратят свое оружие против Японии. На практике такой призыв не имел никаких реальных последствий.
Вести о переменах в мировой обстановке достигли Шэньси в ноябре. К этому времени Красная армия уже ушла на юг, чтобы выбить гоминьдановские войска из Сиани. Через месяц в небольшом уездном городе Ваяобу, в девяноста километрах к западу от Хуанхэ, для обсуждения новой стратегии собралось Политбюро.
В канун нового, 1936 года там была принята резолюция, ознаменовавшая очередной драматический поворот курса партии — не менее серьезный, чем утвержденные годом ранее перемены в области военной политики. В Цзуньи отвергли навязывавшиеся «возвращенцами» традиционные методы ведения боевых действий. Теперь же, в Ваяобу, партия отказалась от большевистского догматизма, духом которого после 4-го пленума ЦК КПК пронизывались все важнейшие решения.
На смену ему пришла прагматичная, гибкая политика, ставившая своей целью обеспечение максимальной общественной поддержки при минимуме идеологической трескотни.
КПК, подчеркивалось в резолюции, не может возглавить борьбу против Японии и Гоминьдана, опираясь только на рабочий класс. Богатое крестьянство, мелкая буржуазия, равно как и отдельные представители крупной национальной буржуазии — все прослойки общества должны были сыграть свою роль в организации отпора оккупантам и прогнившему режиму Чан Кайши. Основную опасность делу коммунизма представлял уже не правый, а левый уклон. Левацкая политика «закрытых дверей» ярче всего проявлялась в неприятии новой, соответствующей создавшимся условиям тактики, в приверженности к старым, оторванным от реальной жизни методам работы. Но главной ее виной было «неумение применить марксизм, ленинизм и сталинизм к специфической и конкретной обстановке в Китае». Членам партии предстояло понять: победы можно достичь лишь тогда, когда люди поверят, что коммунисты защищают интересы большинства населения страны, а не слепо следуют «абстрактным и пустым идеологическим принципам». Вот почему не должны более конфисковываться земли и собственность зажиточного крестьянства. По этой же причине торговцам, мелким собственникам и интеллигенции следовало предоставить равные с рабочими политические права. Необходимо было сменить подход и к крупной буржуазии. «Рабоче-крестьянскую и солдатскую Советскую Республику» переименовали в «Народную Советскую Республику», одинаково уважающую права всех своих граждан.