«Наша революционная война… ведется в специфической обстановке Китая, которую отличают ее собственные закономерности… Находятся отдельные товарищи, которые считают вполне достаточным ограничиться изучением опыта революционной борьбы в России и учебниками по тактике, изданными в советских военных академиях. Они не понимают, что эти учебники отражают особенности Советского Союза. Механическое следование им приведет к тому, что мы будем вынуждены не обувь кроить по ноге, а наоборот. Другими словами, мы окажемся битыми… Мы, конечно, дорожим советским опытом, но опыт нашей борьбы для нас еще более ценен, потому что несет на себе отпечаток чисто китайских факторов».
Делая ударение на различиях между Советской Россией и Китаем, утверждая главенство отечественной специфики и «опыта, заработанного кровью наших братьев», Мао сознательно закладывал фундамент идеи настоятельной необходимости подгонки марксизма под нужды китайской действительности. А чтобы подчеркнуть значимость проблемы, он подверг резкой критике «левых оппортунистов 1931-34 гг. — «возвращенцев», — в невежестве и легкомыслии следующих теориям и методам, не имеющим ничего общего с марксизмом. На деле они давно уже превратились в антимарксистов».
Подобная фразеология оставалась безнаказанной, поскольку никаких имен Мао не называл, да и лекции были не публичными, а читались узкому кругу высшей военной элиты. И тем не менее выступления едва укладывались в допустимые для большинства его коллег границы. В феврале 1937 года, когда давний протеже Мао из Аньюани Лю Шаоци, отвечавший теперь за работу партийного подполья на севере Китая, назвал все прошедшее десятилетие периодом «левацкого» авантюризма, в руководстве КПК поднялась буря негодования. Улеглась она только к лету, и Мао, вновь услышав от старого знакомого крамольную фразу, открыто встал на его поддержку. «Доклад Лю Шаоци в целом абсолютно правилен, — заявил он на заседании Политбюро. — Товарища Лю вполне можно уподобить врачу, который ставит неприятный диагноз, указывая на все прошлые проблемы со здоровьем своего пациента». Несмотря на серьезные достижения, заметил Мао, партия вес еще страдает от рецидивов «детской болезни левизны», и для того, чтобы окончательно избавиться от них, «членам КПК предстоит большая работа». Эта поддержка знаменовала превращение Лю Шаоци в наиболее преданного сторонника Мао на протяжении пяти последующих лет.
Когда споры о «левачестве» угасли, Мао продолжил изучение марксизма. В последний раз интерпретацией философских трактатов он занимался двадцать лет назад, еще студентом, и стоящую сейчас перед ним задачу воспринимал с трепетом. За зиму он составил аннотации к обширному собранию трудов советских теоретиков, куда входили и работы «личного» философа Сталина Марка Митина. Весной Мао приступил к чтению лекций по диалектическому материализму.
Успешным назвать это предприятие было бы довольно трудно.
От вступительных лекций, посвященных эволюции европейской философии, от Франции начала XVII века до Германии XIX века, разило жуткой скукой. Мао предупреждал свою аудиторию: «Примите во внимание, что мои сообщения не всегда адекватны, я сам лишь недавно приступил к изучению диалектики». В середине 60-х мучительные воспоминания об этом курсе едва не заставили Мао отказаться от авторства вообще. Однако сказать свое слово ему все же удалось: тезис о «взаимосвязи и неразделимом единстве общего и частного» Мао сделал теоретической базой своей концепции, согласно которой «общие принципы марксизма всегда существуют в конкретных национальных формах». В подавляющем же большинстве случаев по истории европейской философской мысли Мао шел как неофит, продираясь сквозь дебри незнакомых ему понятий.
Два других курса вышли намного удачнее, видимо, потому что при их чтении Мао исходил из собственного опыта. Курс «К вопросу о практике» развивал темы, освещенные в статье, написанной в ходе поездки по сельским районам Цзянси в 1930 году и опубликованной под названием «Никакого обожествления книги!».
«Если вы не занимались изучением некоей конкретной проблемы, вы лишаетесь права рассуждать о ней. Не слишком ли безапелляционное суждение? Ни в коей мере. Поскольку вам не приходилось изучать ни реальное положение дел в данном вопросе, ни исторические предпосылки его возникновения, любые ваши доводы окажутся полной чушью… Есть люди, которые говорят: «А покажите мне, что об этом написано в книге!» Такое обожествление письменного источника чревато опасностью. Мы должны читать труды Маркса, однако почерпнутые в них знания ничего не стоят, если не соотнесены с конкретной ситуацией. Нам необходимы книги, но следует решительно отказаться от их обожествления, идущего вразрез с реальной жизнью. Откуда нам узнать, что мы имеем дело с обожествлением? Только из анализа конкретной ситуации».
В курсе лекций те же мысли Мао выражал в более краткой афористичной форме: критерий истины — практика:
«В мире объективной реальности перемены бесконечны, как бесконечно познание человеком истины в процессе его практической деятельности. Истина отнюдь не исчерпывается марксизмом — он всего лишь открывает новые дороги к ее познанию. Практика и познание, практика и познание. Этот цикл повторяется вновь и вновь, поднимаясь каждый раз на более высокий уровень… Вот в чем заключается сущность диалектического материализма единства познания и действий человека».
Курс «О противоречиях» возвращал Мао в студенческие годы. Единство противоположностей заставило его в конспекте трудов Паульссна написать: «Жизнь есть смерть, а смерть — это жизнь; верх является низом, грязь — чистотой, мужчина — женщиной, а толстое — тонким. Множество суть единство, и перемены бесконечны». Так же, как до него и Ленин, Мао осознал, что это единство представляет собой «основной закон диалектики… и важнейшую теоретическую базу пролетарской революции, фундаментальный закон природы и идеологии человеческого общества». Для формулирования правильной политики, говорил он, необходимо в первую очередь определить, в чем состоят главные противоречия текущего момента и в чем они конкретно проявляются.
Впоследствии различные комментаторы будут доказывать, что Мао обогатил марксизм-ленинизм «китайской национальной спецификой», включив в него понятия древнекитайских философов. Однако более значимым представляется то, что он теоретически обосновал необходимость для КПК поисков своего собственного пути к коммунизму.
Имелся и другой важный аспект, в котором Мао освободился от пут ортодоксии Сталина.
Марксисты всегда утверждали, что экономический строй и соответствующие ему производительные силы определяют политическую и культурную надстройку общества. Однако в определенные моменты, говорил Мао, происходит наоборот: «Когда надстройка становится тормозом развития экономики, решающее значение приобретают перемены в сфере политики и культуры… В целом материальное начало безусловно доминирует над духовным. Но мы должны также признать, что и духовное оказывает свое воздействие на материальное». В этих словах кроется вера, к которой Мао пришел еще в детстве, — вера в безграничную силу человеческой воли. Пройдут десятилетия, и она превратится в незыблемый идеологический фундамент двух величайших попыток трансформировать китайское общество исключительно силой духа: «большим скачком» и «культурной революцией».
В августе 1937 года курс лекций внезапно оборвался. Наступление японских войск на Шанхай заставило Мао вернуться к более насущным практическим вопросам.
Но и философские опыты не оказались преданными забвению. Осенью по приглашению Мао в Яньань прибыл Ай Сыци — ведущая фигура среди молодого поколения китайских марксистов-теоретиков. Один из его последователей, Чэнь Бода, коренастый и энергичный мужчина, чье заикание превращало его характерный фуцзяньский выговор, непривычный для уха северян, едва ли не в абракадабру, стал политическим секретарем Мао. В течение нескольких последующих лет Мао с жадностью читал все труды Маркса, которые только смог достать, и даже по старой школьной привычке завел специальный дневник, где записывал название каждой новой книги.